Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ
Как правило, "национальная группа" задерживала "для оперативного использования" больше писем, чем русская группа. Это происходило по той простой причине, что большинство солдат нерусской национальности в своем развитии отставали от русских, поэтому не предполагали, что их письма, написанные на родном языке, будут подвергнуты строжайшей проверке. Случалось и такое: русские военнослужащие, мало-мальски владеющие иностранным языком, пытались перехитрить цензора, вписывая в текст своего письма предложение-другое на немецком, польском или французском. С подобными случаями мне приходилось сталкиваться довольно часто и позже, работая тайным цензором. Разумеется, отправители прекрасно знали, что их хитрость может вызвать подозрение, но все же в глубине УШИ таили надежду, что цензор не обратит внимания на несколько непонятных ему слов и пропустит письмо по адресу. Как бы не так!
Цензоры "национальной группы" сами занимались изъятием запрещенного текста, переводили "задержанные" письма на русский язык и самостоятельно решали их дальнейшую судьбу. Ведь кроме них никто не знал данного языка.
В русской группе все эти операции входили в обязанность оперуполномоченного. Там цензор занимался исключительно цензурированием, то есть проверкой писем. После окончания проверки на конверте необходимо было поставить штамп цензора с его личным номером. Затем письма заклеивались, ими заполнялись пустые мешки, которые отправлялись на почту для почтовой обработки и последующей отправки по адресам. После окончания рабочего дня цензор сдавал оперуполномоченному свой инструмент, а также конверты с задержанными письмами.
Военная цензура отличалась необыкновенной жесткостью. Любые сведения, имевшие касательство к армейским событиям, считались военной тайной. Военнослужащим даже намеком запрещалось сообщать кому бы то ни было место своего нахождения, род войск, их численность, вооружение и т. п. Понятно, отправители великолепно знали, какие именно сведения считаются военной тайной. И все-таки нет-нет да и пытались нарушить свой воинский долг, присягу. Именно на подобные письма, где "несознательные" солдаты открывали посторонним, то есть своим родным или близким в общем-то совершенно безобидные "тайны", военные цензоры обязаны были обращать свое главное внимание. Их складывали в конверт "Для оперативного использования", или, как принято было выражаться в цензуре, "для оперативной разработки". Наверное, многим гражданам Советского Союза известно, чем обычно заканчивались эти "оперативные разработки".
Особенно свирепствовала военная цензура в годы войны. Она существовала совершенно легально, штамп "Проверено военной цензурой" отшлепывался на всех письмах без исключения. Личный цензорский номер давал органам госбезопасности возможность в любое время узнать, кто проверял то или иное письмо. В военное время такие меры предосторожности, в общем-то, можно понять. Кстати, хотя всем солдатам, всему советскому народу было хорошо известно о существовании строжайшей цензуры, даже в те годы находились люди, которые проверяли бдительность цензоров. Как правило, первые такие письма отправителей пропускались по адресу с целью проследить за дальнейшей перепиской, выявить связи, прощупать корреспондентов. Затем следовала неминуемая развязка: "шпионы", "диверсанты", "вредители", "враги народа", даже просто безобидные "болтуны" подвергались суровой каре военного трибунала, на заседаниях которого задержанные письма служили в качестве улики, вещественного доказательства, обвинительного документа.
Преклоняясь перед мужеством, умом и талантом великого русского писателя Александра Исаевича Солженицына, я часто задаюсь вопросом: как это он, боевой офицер, несомненно знавший, что все его письма вскрываются и тщательно проверяются, осмелился в послании к другу критиковать Сталина? Объяснение может быть только одно: в своей ненависти к диктатору и его бесчисленным преступлениям он дошел до того высочайшего состояния духа, когда молчать уже невозможно, когда позор былого страха, низость вечного конформизма искупаются безоглядной жертвенностью. Ныне всем известно, что именно письма были причиной его ареста и осуждения. Впрочем, если следовать жестокой букве русской поговорки "нет худа без добра", то необходимо признать, что благодаря бдительности безвестного военного цензора мир впоследствии узнал об ужасах архипелага ГУЛаг. Вместе с тем, страшно подумать, что в СССР только такой ценой можно написать правдивое, полноценное художественное произведение…
Начальником отделения военной цензуры № 115 был уже упомянутый мною майор Андрей Николаевич Сергеев, а его заместителем — жуткий пьянчуга майор Алтухов, вечно ходивший "под мухой". Всю работу отделения взвалила на свои плечи старший оперуполномоченный, капитан Рива Львовна Гольденберг. Она работала на перлюстрации писем с первых дней официального существования цензуры, то есть с 1935-го года. У начальства Рина Львовна пользовалась непререкаемым авторитетом, именно она, а не майор Сергеев, фактически заправляла всей работой отделения военной цензуры. После ликвидации этого отделения она была переброшена в отдел "В", где, также неофициально, числилась в руководительницах. Ей было — доверено давать оценку письмам, оформлять всю корреспонденцию отдела, следить за точным выполнением инструкций. Она поддерживала связь со всеми отделениями отдела и часто уезжала в командировки для налаживания деятельности районных пунктов, где также имелись люди, занимавшиеся проверкой корреспонденции. Этому "благородному" делу она отдавала себя без остатка, увлекая за собой других. Теперь я с улыбкой думаю о том, что можно быть энтузиастом перлюстрации. Оказывается, можно! Можно, если верить в необходимость, святость такого рода занятий. А она верила, рьяно исполняла свои обязанности, фанатически следя за тем, чтобы ничто не ускользнуло от зоркого ока ее учреждения. Она могла трудиться сутками напролет, возможно, именно поэтому ее личная жизнь не сложилась, замуж она так и не вышла. А я-то? Далеко ли я от нее ушел? Не был ли я тоже таким энтузиастом, романтиком цензуры корреспонденции? Ведь без веры в правоту своего дела в органах не удержаться!
Я не случайно так подробно остановился на "положительных" качествах старшего оперуполномоченного Ривы Львовны Гольденберг. Едва ли у МГБ — КГБ когда-нибудь были или будут такие преданные, толковые, самоотверженные работники. Увы, это малопочтенное учреждение подобно Кроносу, пожирающему своих детей. Невзирая ни на какие заслуги, Рива Львовна была без всякой жалости выброшена из родной ей стихии, когда настало время, сочтенное Сталиным подходящим для этого богоугодного дела: по тому самому пятому пункту анкеты, из-за которого, слава Богу! — были выметены из чекистских рядов все евреи, не исключая меня.
Коммунист Рива Львовна Гольденберг работала не за страх, а за совесть. Коммунистами или комсомольцами были все до единого цензоры МГБ, однако далеко не все они обладали такими же качествами, как эта железная женщина. Имелось среди них немало лодырей, неучей, даже пьяниц. Как их заставить трудиться с таким же рвением, как Рива Львовна? Как повысить до апогея их бдительность? Их прилежание? Их "пропускную способность"?
С этой целью в Цензуре была придумана дьявольская система кнута и пряника. С одной стороны, — повышенные оклады, жирные пайки, внеочередность в получении жилья и т. д., с другой — хитроумные провокации. Последнее требует объяснения. Так вот, цензору, среди сотен других, подбрасывалось письмо с явным разглашением военной тайны или, хуже того, — с антисоветскими высказываниями. По окончании работы конверты просматривались. Если указанного письма в них не обнаруживали, устраивали дополнительную проверку… Проштрафившегося цензора ждали крупные неприятности — в лучшем случае демобилизация, увольнение с работы, в худшем… Все понятно, не правда ли? Провокационный метод слежки за работой цензоров применялся также и в тайной цензуре, и все цензоры знали, что в любое время начальство может подложить им свинью, а, стало быть, из кожи вон лезли, стараясь перещеголять друг друга в бдительности.