Узоры прошлого (СИ)

— И выгодно, — добавила я. — Пока мы по лавкам ездим, они уже заказы собирать будут.
— Ты всё наперёд думаешь, Катерина Ивановна…
Я усмехнулась.
— Я ж купчиха, Полина.
— Всё, — сказала я, закрывая готовые альбомы. — Завтра продолжим, а сейчас пора домой.
Утро выдалось ясным и морозным и принесло немало сюрпризов.
Едва рассвело, мы поехали с Тимофеем в кузницу, как и договаривались. К двери вели свежие следы, изнутри тянуло жаром, угольной гарью и глухим металлическим звоном — значит, Ефим был на месте.
  
Он стоял у горна, закатав рукава, и, заметив нас, коротко кивнул.
— Готово, хозяйка, — сказал он, когда я ещё только переступила порог. — Пожалуйте.
На лавке у стены были разложены железные детали: заглушка, скобы, болты — всё ровное, тяжёлое, добротно сработанное. Тут же стоял и сам рукомойник — ладный, без перекосов, с аккуратно пробитым отверстием внизу; видно было, что мастер его уже проверял в деле.
— Ладно вышло, — искренне похвалила я.
Ефим довольно улыбнулся и, помедлив, добавил:
— Я тут вот о чём подумал, Катерина Ивановна… Рукомойники-то ваши — дело верное. Народ нынче охотно их берёт: и в лавки, и в мастерские, и по домам. А этот — он ладный вышел: и места много не просит, и пользоваться сподручно.
Он кашлянул, собираясь с мыслями.
— Я бы мог их делать не по одному заказу, а сразу по нескольку. Ежели вы бы… — он замялся, подбирая слова, — подмогли мне со сбытом. Не за работу мне плату держать, а… за долю.
Я внимательно посмотрела на него.
— Какую долю ты мыслишь?
— С продажи, — ответил он сразу. — Не с работы. Мне — своё за кузню, вам — своё за дело. Чтоб и вам резон, и мне не в убыток.
Тимофей молчал, но я чувствовала: весь он обратился в слух.
— Мы подумаем, — сказала я после паузы. — Дело толковое. Заедем на днях.
Я достала кошель и отсчитала рубль — за рукомойник. Положила деньги на лавку.
— Уж больно занятная вещица вышла, — сказал Ефим. — Редко такое заказывают.
— Вот ещё что, Ефим, — добавила я, доставая из сумки лист с рисунком. — Мне нужен деревянный оттиск. Небольшой. Для ярлыков, для записок, да и на ткань ставить. Вот такой. И манеры новые — под узоры.
Он взял лист, поднёс ближе к свету и прищурился.
— Это вам к резчику, — сказал он уверенно. — К Степану Макарычу, что за Яузой живёт. Он по дереву ладно режет.
Ефим ещё раз поглядел на рисунок и медленно покачал головой.
— А вот узоры ваши… работа тонкая. Манеру тут не просто вырезать. Что на бумаге вправо идёт — на доске влево должно лечь. Не всякий за такое возьмётся.
— А кто возьмётся? — спросила я прямо.
Ефим вздохнул.
— Был у нас мастер… — сказал он нехотя. — Рука твёрдая, глаз верный. Да занемог он, помер прошлой зимой. Сына выучить не успел — тот теперь при писце служит.
Он пожал плечами.
— А нынешние… могут, да не все. Подмастерья, может, и сыщутся, только таких узоров я от них не видал. Резать-то надо не глубоко и не мелко: где лишку возьмёшь — краску зальёт, где пожалеешь — узор не выйдет.
Я кивнула, запоминая имена, что он назвал напоследок с напутствием «поспрошайте, авось, кто и возьмётся».
Из кузницы мы поехали в артель. Там уже вовсю шла работа: на одном столе густую краску ровняли по подушке, чтобы легла одинаково. На другом — манеру прикладывали к ткани, выверяя каждый раз, чтобы узор шёл без сдвига. Удар — ровный, без лишней силы, — и дерево снимали строго вверх, не смазывая края.
К полудню мы с Тимофеем выехали на стройку. Иван так и не показался, и я поймала себя на том, что надеюсь: это к добру. Значит, работа идёт..
Стоило подъехать к двору, как я сразу поняла: стройка наконец началась.
Пахло свежей стружкой и деревом. Я сошла с брички, поправляя полы полушубка, Тимофей побежал разыскивать брата, а я шагнула под навес. Брёвна, аккуратно подогнанные, не валялись как прежде, а были сложены друг на друга. У дальнего стола, спиной ко мне, работал мужчина.
Без кафтана, в одной рубахе, с закатанными по локоть рукавами, он строгал брус, размеренно, будто не чувствовал холода. Плечи его двигались плавно, мышцы перекатывались под тканью, каждый жест был точен и лишён суеты.
Я поймала себя на том, что остановилась, просто стояла и смотрела.
Сердце вдруг странно дрогнуло — не от смущения даже, а от неожиданного, почти забытого ощущения: я вдруг вспомнила, что я не только хозяйка, мать, вдова, а ещё и женщина.
Словно почувствовав мой взгляд, он обернулся.
И я сразу узнала его. Ковалёв, будь он неладен.
Он молча взял с лавки кафтан, накинул на плечи, и только после этого пошёл ко мне навстречу.
— Простите, — сказал он ровно. — Не ждал вас нынче, сударыня.
Я слишком резко опустила глаза — будто меня поймали на чём-то постыдном, а потом так же резко вскинула подбородок.
— Я по делу, — сказала я сухо.
В этот момент к нам подошёл Иван. Я тут же повернулась к сыну, и быстро заговорила, чтобы скрыть смущение.
— Резчика по манерам так и не нашла, — сказала я. — Обошли с Тимофеем все лавки.
Ковалёв, который всё это время стоял рядом и, казалось, собирался уйти по своим делам, вдруг вмешался в разговор.
— Есть у меня один знакомый, Фёдор, — сказал он неожиданно. — Раньше при деле был. Резьбу делал тонкую. Только он… — Ковалёв помедлил. — Увечный. Ногу на службе оставил.
Я посмотрела на него внимательно.
— Мне мастер нужен, — сказала я спокойно. — Коли руки на месте, да глаз точный — ноги делу не помеха.
Он кивнул и мы поехали.
Дом Фёдора оказался бедным, но чистым. Молодая жена встретила нас настороженно, но услышав о заказе, сразу оттаяла: лицо её посветлело, она с силой сжала край фартука, а в глазах мелькнула надежда. Сам мастер сперва смущался, неловко прятал культю, но стоило мне разложить перед ним рисунки и объяснить, что именно мне нужно, как глаза его загорелись, и он словно позабыл о своей неловкости.
Он тут же принялся чертить и прикидывать, показывать на пальцах — видно было, как дело захватывает его целиком. Он окликнул Ковалёва, и они вдвоём стали мерить: прикидывали толщину и длину катка, как лучше посадить его, чтобы не тянул полотно в сторону; где поставить опоры, какой зазор оставить, чтобы ход был мягкий и ровный.
Я поначалу была недовольна, что Ковалёв поехал с нами — мог бы просто дорогу указать. Но теперь видела: хорошо, что он здесь. Он говорил мало, больше показывал и вымерял и я вдруг поймала себя на том, что слежу за ним: как он наклоняется над листом, как отмеряет, как уверенно и спокойно держится. Мне бы следовало смотреть на каток и на расчёты… а взгляд всё равно возвращался к нему.
Пока мужчины говорили о деле, жена Фёдора, Анна, пригласила меня и Тимофея к столу и усадила пить чай. Я поначалу хотела отказаться — неловко было обременять их, — но, услышав мои отнекивания, Ковалёв обернулся и посмотрел так, что я без лишних слов поблагодарила и села.
Анна поставила на стол чайник, ломоть ржаного хлеба, блюдце с мёдом и кусочек сахара — есть с чаем вприкуску. Всё было просто, но подано с заботой.
Я допила чай, поблагодарила и, не откладывая, достала кошель. Отсчитала мастеру всю сумму сразу, без торга, и положила деньги на стол. Анна мельком глянула на них и поспешно отвела глаза, будто ей было неловко радоваться при людях.
Ковалёв посмотрел на меня с теплотой во взгляде и лёгкой улыбкой, и я вдруг почувствовала, как щекам стало жарко. Сделав вид, что ничего не заметила, я выпрямилась и спокойно заговорила по делу.
В артель я уехала с прямой спиной и твёрдым намерением больше не возвращаться к мыслям о Ковалёве.
  
Но простая льняная рубаха на широких плечах почему-то так и стояла у меня перед глазами весь день.
  
Глава 32
 
По лавкам мы с Иваном поехали на следующий день рано, ещё затемно, чтобы застать хозяев до утренней суеты. Зима не располагала к праздности: пока солнце низко, надо торговать, считать, принимать товар, а не рассиживаться за разговорами. Дни стояли короткие, и купцы не любили, когда у них отнимали время.