Узоры прошлого (СИ)
Как ни странно, я даже головы в его сторону не повернула, будто загипнотизированная всё ещё наблюдала за Ковалёвым. Тот молча поднял руку и собеседник тут же умолк.
Я не смогла промолчать и язвительно бросила:
— Меня не занимает, где вы людей возьмёте и что у вас их недостаёт. Обещали выполнить работу — так и исполняйте.
— Завтра будут рабочие, — сказал Ковалёв.
Я недоверчиво фыркнула.
— Я сегодня видела вашего «рабочего». Из него песок сыплется. Ему бы на печи лежать, а не лес таскать…
И тут он посмотрел мне прямо в глаза — так, что я на мгновение потеряла мысль.
— Завтра с утра ещё один будет, — сказал он тихо.
Я недовольно поджала губы.
— Если такой же, как сегодня, — что толку-то? — бросила я зло. — Ну будет у нас полторы калеки на двор. И чем это нам поможет? Вы так до весны провозитесь, а срубы так и не поставите.
Его губы чуть дрогнули, растянувшись в улыбке. Я с удивлением заметила, как лицо его вдруг словно помолодело.
— Будет такой, что стоит пятерых, — ответил он просто.
Я заглянула ещё раз в голубые глаза, и не увидела в них ни издёвки, ни насмешки, но злость всё равно не отпускала.
— Посмотрим, — процедила я сквозь зубы.
Он кивнул так, будто мы обо всём договорились.
Я повернулась к двери и уже выходя, услышала за спиной:
— А с сыном вашим… я завтра сам поговорю.
Я вышла, не оглядываясь, осторожно обходя рассыпанные гвозди. Извиняться я не собиралась и вины за это за собой не чувствовала — нечего было ящики ставить поперёк прохода. Сердце всё ещё колотилось от пережитых эмоций и от этого проклятого голоса, который, казалось, проникал под кожу.
Внизу Тимофей сразу шагнул ко мне.
— Матушка… вы не ушиблись? Такой грохот был…
— Всё хорошо, — успокоила я. — Поехали. Дел много.
Тимошка молча помог мне залезть в повозку. Лошадь тронулась.
— Матушка, — осторожно подал голос Тимофей, когда мы миновали поворот. — А… что Ковалёв сказал про стройку?
— Завтра должны быть рабочие.
— А если не будут, мы к нему опять приедем, — сказал он серьёзно.
Я улыбнулась и погладила его по плечу.
— Приедем.
Раз уж мы проезжали мимо слободы, где жили мастеровые, я велела Тимошке заехать к кузнецу.
Мы остановились у небольшой избы с пристройкой. У стены, под навесом, были свалены поленья и брёвна, у крыльца — кучи угля, а на снегу виднелись тёмные следы, будто его здесь часто топтали тяжёлые сапоги. Из приоткрытой двери тянуло гарью. Кузнец Ефим, у которого отец заказывал печные заслонки, скобы, петли и всякую железную потребу для дела, оказался коренастым, седовласым, с жилистыми руками и цепким взглядом. Он выслушал меня молча, не перебивая, пока я объясняла, что мне нужно. Я развернула лист с рисунком и положила его на лавку, прижав углы ладонями, чтобы не свернулся.
Кузнец наклонился ближе. Его глаза на миг сузились, потом вдруг загорелись любопытством пока он всматривался в схему заглушки для рукомойника.
Мастер провёл пальцем по линиям, и довольно хмыкнул.
— К утру сделаю, — сказал он, уже прикидывая что-то в уме. — Железо есть, дело понятное.
То ли потому, что он был знаком с моим отцом, то ли из-за присутствия Тимофея, задатка с нас он так и не взял, записав «в счёт будущих заказов».
По дороге обратно в артель я уже раскладывала в уме завтрашний день. С утра — к кузнецу, забрать заказ, а после — на Яузу, посмотреть, как идёт стройка. Ковалёву я спуску не дам. Пусть только попробует ещё раз отделаться пустыми словами или прислать никчёмных людей — я не отступлюсь, пока он не поставит нормальную бригаду и не возьмётся за дело как следует.
Глава 31
Я вернулась в артель, когда рабочий день уже закончился и в помещениях стояла тишина. В избе ещё теплился неровный, желтоватый свет от лучины. Пахло сырым холстом, горячей золой и чем-то терпким, травяным: сегодня здесь варили краску.
Полина сидела на лавке, поджав ноги, и, кажется, не заметила, как я вошла. Перед ней лежали отрезы на передники и чепцы, рубахи, куклы, мешочки, подушки и наволочки — всё аккуратно скручено и перевязано бечёвкой. Она перебирала их, занося цифры в книгу.
Лишь услышав мой усталый вздох от двери, она подняла глаза.
— Как управилась? — спросила она негромко.
— Сговорилась, — ответила я коротко. — Завтра дело покажет.
Полина кивнула так, будто иного ответа и не ждала, и не стала расспрашивать — и я была ей за это благодарна. Я всё ещё была слишком зла на Ковалёва, и боялась сболтнуть лишнее.
Я подошла ближе и только теперь разглядела, что они успели сделать за день. Холсты были прополощены, высушены и натянуты на рамы. На столе стояли глиняные горшки с краской: в одном — синяя, в другом — тёплая охра, в третьем — тёмная, почти чёрная, но если поднести ближе к свету, видно было, что она отливает зеленью.
Рядом лежали деревянные манеры — чистые, сухие, гладкие, словно их только что выстрогали и натёрли маслом,а на отдельной лавке — первые пробные оттиски на лоскутах ткани, не на продажу, а для пробы. Где-то узор лёг ровно, а местами поплыл и расползся по нитям.
— Вот тут, — Полина подняла один лоскут и показала мне, — щёлоку мало было: краска не взялась. А здесь — в самый раз, хорошо легло.
Я взяла лоскут, повертела в руках.
— Завтра весь день набивать будем да сушить, — продолжила Полина. — А после — закреплять.
Я кивнула. Впереди была набивка, сушка, закрепление краски, потом снова полоскание, сушка, подрезка и отбор удачных кусков на продажу.
— Сколько дней выйдет? — спросила я.
— Коли холст уже выбелен и выварен, — сказала она, — дня четыре. Быстро тут не бывает. А если узор в два цвета — ещё день добавляй, пока между набивкой просохнет. В три — так и вовсе больше недели выйдет.
Я сняла полушубок, повесила его эна гвоздь у входа, закатала рукава и села рядом.
— Давай лучшие образцы отберём, — сказала я. — В альбом.
Полина сразу оживилась, будто только этого и ждала. Мы разложили альбом на столе. Я достала иглу, крепкую нитку и ножницы. Полина аккуратно разглаживала лоскуты, отрезала, подшивала края и подавала мне один за другим. Я пришивала образцы, делая стежки короткими и крепкими, чтобы ткань держалась, не болталась и не отрывалась от постоянного трогания. Затем я подписывала названия, которые мы придумывали вместе: однотонные «Веточки», «Травка» и двухцветные «Рябинка», «Виноград» и «Розан». А многоцветные вроде «Троицкого» и «Заморского цветка» решили пока отложить, до лучших времён.
— Ладно выходит, — сказала она тихо. — Людям показать не зазорно.
Я отложила альбом и достала ещё несколько сшитых листов, поменьше.
— И ещё, — сказала я. — Я три малых альбома приготовила.
Полина вскинула брови.
— Три?
— Чтобы в лавках оставить, — пояснила я. — Один — на Пречистенку, второй — в Замоскворечье, третий — на Сретенку. А при них — листы для записи: кому, сколько аршин, какой узор и к какому сроку. Чтобы заказ не на словах держался, а записан был для порядку.
Полина кивнула, вновь принимаясь за нарезку и подшивку лоскутов.
— Завтра утром — в кузницу, — сообщила я. — Заберу заказ. А после обеда заеду за Иваном. Поедем по лавкам.
— Купцы готовы торговать товаром у себя — за долю. — осторожно начала она. — А новый порядок какой?
Я уже говорила с батюшкой, и он объяснил, как заведено: товар оставляют в лавке, а деньги получают после продажи. Мы же собирались делать иначе — оставлять только альбомы с образцами, а заказы брать под задаток.
Согласятся ли лавочники — вот в чём был вопрос. Но у меня имелся довод. Мы не просили их ни выкупать товар, рискуя деньгами, ни держать у себя тюки, что занимают место и лежат мёртвым грузом. В лавке будут только образцы — на пригляд и выбор, а ткань мы станем делать под заказ, ровно столько, сколько запишут, что я и объяснила Полине.
— Удобно. — подумав, пришла она к выводу.