Узоры прошлого (СИ)

Отправив парней собрать ненужные лоскуты при отцовом деле, мы принялись распределять работу. Когда я сказала, что каждая может выбрать себе дело по душе, женщины застыли, недоумённо переглядываясь. Судя по их реакции, мои слова прозвучали для них слишком непривычно: работу обычно не выбирали — брали ту, что давали.
— Не по прихоти, — пояснила я, исправляясь. — А по умению. У кого что лучше выходит — за то и берись.
  
Меня наконец поняли и вскоре изба наполнилась не разговорами, а звуками работы: мягким шорохом ткани, сухим скрипом лавок, стуком ножниц по столу. Дело пошло.
Я раскрыла тетрадь для счёта товара. Пока я собиралась платить работницам понедельно — так выходило выгоднее, когда дело только вставало на ноги. Весной же, когда откроется красильня и работа в ней пойдёт полным ходом, я собиралась перевести артель на сдельный расчёт — за готовые комплекты. Тогда молодые и неопытные смогут также учиться делу, получая заработок.
Ближе к обеду я пошла проведать детей. Из сторожки и со двора то и дело доносился смех: малыши лепили снежки, катали чурбачки, и затевали возню у поленницы.
По моей просьбе Тимофей с радостью побежал ставить самовар. Когда колокол пробил два раза к обеду, работа остановилась. Агафья привела детей из сторожки, женщины усадили их рядом с собой, развязали узлы, достали принесённую снедь из дому.
Когда сын принёс самовар и водрузил его на рабочий стол, в избе на миг воцарилась неловкая тишина. Я пригласила женщин к столу, дети несмело потянулись следом.
Чай пили не все разом, а по нескольку человек. Ткани убрали на лавки, освободив место. Корзину с пирожками я поставила на стол и стала раздавать угощенье, которое с утра напекла Аксинья с помощницей.
За столом было тихо. Дети, прижавшись к матерям, ели чинно, не баловались, словно и сами чувствовали, насколько подобное чаепитие было необычно. Никто не засиживался: работницы допивали чай, крестились, кланялись, благодарили и расходились по местам.
Последняя группа ещё допивала, когда в избу вошёл отец. Он окинул взглядом стол с самоваром, женщин с детьми, рабочие лавки — и не сказав ни слова, только кивнул, будто всё увиденное укладывалось в привычный ему порядок.
Когда дети поели, Агафья собрала их и увела обратно в сторожку. Послеобеденный колокол ещё не звонил, а женщины уже убрали со стола, прибрали посуду и в избе зашуршала ткань. Без напоминаний, они сами вернулись к работе.
Отец прищурился, провожая взглядом самовар, который Тимофей тащил в сторожку.
— Чаепитие, ишь, удумала, — пробормотал он, наклонившись ко мне. — Веселее, поди, с пирогами-то. Только гляди — на угощениях и разориться недолго.
— Чай — за мой счёт каждый день, — ответила я. — А пироги только раз в неделю.
Отец усмехнулся.
— Гляди-ка… Теперь и мои, поди, самовара ждать начнут. — он помолчал, потом махнул рукой. — Да и ладно. Чай — не разорение. Поставим.
Он больше ничего не сказал, но его одобрительный хмык был для меня дороже слов.
Дело пошло дальше ладно и споро. Я принимала работу. У одних выходили ровные отрезы под рубахи и передники, у других — первые мелкие вещи: аккуратные, хоть и не без огрехов. Где шов ложился ровно и край был чисто подшит — я кивала и откладывала в сторону. А где ткань перекашивало или стежок «гулял» — возвращала обратно, без брани, на доработку.
Первые готовые куклы и одёжка к ним вызвали всеобщее оживление. Их передавали друг другу, рассматривали. Кто-то робко спросил, за сколько мы их продавать станем. Я прикинула вслух: тряпичная, простая, но ладная кукла без лица могла пойти по десять, а то и пятнадцать копеек. Не даром, но и не недосягаемая роскошь.
Продавать их мы станем в лавках — рядом с тканями и отрезами, чтобы всякая женщина, зашедшая по делу, могла заодно взять и игрушку, и другую мелкую работу мастериц. А к большим праздникам на ярмарке вынесем артельную продукцию отдельным столом.
— Для своих, — сказала я вслух, — будет половина цены.
До Рождества ещё оставалось время, но, глядя на воодушевлённые лица работниц, я вдруг подумала: похоже, у многих девочек в этом году появится первая настоящая кукла.
После обеда вернулись мужики с Иваном, привезли холст со складов, манеры, краски, доски и вёдра. Полина к тому времени уже всё приготовила для ручной набойки. Мы вместе перебрали первые узоры — простые, ходовые, без затей, — и работа у них тоже закипела.
И именно тогда ко мне подошёл Иван.
— Матушка… — начал он и осёкся. — Есть разговор.
По его лицу я сразу поняла: при людях он говорить не хочет. Я кивнула, и мы вышли во двор.
Я указала на лавку, но Иван остался стоять — видно было, разговор даётся ему тяжело.
— У Ковалёва артель хорошая, — начал он, словно оправдываясь заранее. — Каменщики толковые, плотники непьющие. Но… — он помедлил, подбирая слова. — Работу тянут.
— Как тянут?
— Не впрямую. Не отказываются. Только всё время говорят, что чего-то не хватает: сегодня одного, завтра другого. После обеда и вовсе дело встало — рабочие разошлись, остался один. Сказал, леса не подвезли для новых срубов.
Я нахмурилась.
— А красильня? Ничто не мешало им начать то, о чём было условлено заранее.
Иван кивнул и добавил тише:
— Я слышал, как рабочие промеж собой говорили: «Нам главное та стройка, а мальчишка подождёт…»
— Мальчишка… — повторила я вполголоса.
Внутри всколыхнулась злость за сына.
— Я весь день с ними спорил, — глухо сказал Иван. — А меня будто и не слышат. Думаю… — он запнулся. — Думаю вашего папеньку просить подмочь.
Я видела, как трудно ему это говорить. Мужская гордость — вещь хрупкая: просить помощи значит признать, что сам не справился. Меня наполнила гордость за сына, который не уходил от ответственности и не прятался, а готов был переступить через себя, посоветовавшись со мной и даже обратиться за помощью к моему отцу.
— Подожди, — быстро сказала я. — Сегодня уж займись сырьём и перевозом: холст, краска, всё, что нужно Полине для дела. Пусть здесь работа не стоит. А завтра с утра разберёмся со стройкой.
Он кивнул и пошёл к повозкам где его ждали мужики.
А я уже знала, что буду делать дальше — поеду к Ковалёву сама.
Одной по таким делам ехать не годилось. Полина не раз говорила: стоит женщине явиться в контору без мужского сопровождения, как начинаются пересуды, а то и вовсе глядят сквозь неё — будто и не хозяйка она, а пустое место.
Потому я решила ехать с Тимофеем. Ему всего десять, и по моим меркам он ещё ребёнок, но здесь его уже считали отроком, будущим купцом. При сыне и моё слово звучало весомее, и смотрели иначе. «Вдова с сыном» — так это понимали все.
Если кто-то решил, что к моему Ванюше, трудолюбивому, добросовестному и ответственному, можно относиться пренебрежительно, задвигать в сторону и звать «мальчишкой», то он крепко об этом пожалеет.
Я найду этого наглеца, и разговор с ним у меня будет короткий, но такой, что запомнится он ему надолго.
  
Глава 30 
 
Мороз стоял такой, что воздух звенел. Не зря ещё с вечера Аксинья приговаривала: «Коль ночью звёзды яркие — жди стужи». Снег под копытами сухо скрипел. Я плотнее затянула платок, прикрыла им рот, придерживая у подбородка, и оглянулась на Тимофея.
Свободных денег на новую одежду у нас не было, но мне хотелось приодеть сыновей как следует. Накануне вечером, закончив с образцами, я разобрала вещи Степана и выбрала ещё крепкие, не заношенные кафтаны. Только уселась прикидывать, как бы перешить их Тимофею и Савве, как Аксинья, поворчав, отобрала у меня иглу.
  
— Дел у тебя и без того невпроворот, — буркнула она. — А ты, матушка, почитай весь день с ниткой в руках — как ещё не ослепла. Вон иди лучше циферы свои складай, а одежду мне оставь, а то с двумя помощницами на кухне я, глядишь, совсем обленюсь.
Пока Дарья хлопотала с ужином, а дочка её крутилась на подхвате, Аксинья уселась за кухонный стол. Ворча себе под нос, она ушила плечи, подшила подолы, где надо — подтянула, где — отпустила, чтобы кафтаны сидели как положено.