Узоры прошлого (СИ)

Полина одобрительно кивнула.
— Где живёте?
— После смерти мужа к тётке перебрались… на Яузу.
Полина сделала пометку в тетради.
— Ладно, поедете с нами. Там и скажем, что делать.
Прасковья низко поклонилась и отошла к забору, прижимая узел к груди. Дочь пристроилась рядом.
Следом подошла совсем молодая женщина, худенькая, но бойкая, с ясным взглядом и быстрой улыбкой.
  
На руках у неё вертелся мальчишка лет двух в поношенной овчинной шубейке. Он крутился, тянул мать за платок, что-то лепетал, а она ловко придерживала его одной рукой.
— Я Авдотья… — женщина запнулась. — вдова…
— Что умеешь?
— Шить умею… и по дому всякую работу, — заговорила та торопливо. — Рубахи, подолы подшивать. На продажу шила немного… по знакомым. Муж по осени помер. А везде отказывают — с дитём не берут.
Она перевела дыхание и добавила тише:
— Я не ленивая, матушка. Работать люблю. Учусь быстро.
Полина на миг вопросительно подняла на меня глаза. Я кивнула, не раздумывая. Если она и удивилась моему выбору, то виду не подала. А я сразу решила: Авдотья, молодая и расторопная, и лучше неё для пригляда за детьми нам сейчас не найти, а ремеслу уж потом обучим.
— Бери узел и становись вон туда, — сказала Полина. — Возьмём.
Авдотья на мгновение замерла, словно не поверив услышанному, потом крепче прижала ребёнка и поспешно отошла, встав рядом с Прасковьей.
И так, одна за другой, к Полине подходили работницы.
Она их коротко опрашивала: где работали, что умеют, сколько детей, где живут, некоторых знала по именам. Она всматривалась в их руки, лицо, одежду, проверяя, кто чистоплотен и кто привык к работе. Новые имена Полина вписывала в тетрадь, а напротив тех, что уже значились в списке, ставила отметку.
Через час всё было решено. Полина подвела итог так же спокойно, не повышая голоса, но во дворе услышали все:
— Женщин берём двенадцать. Двое мужиков — на подвоз, на печь, на тяжёлое, да двое парней на подхвате.
Она окинула взглядом тех, кто остался.
— Остальные — после Фомина воскресенья приходите. Бог даст, ещё людей возьмём.
По двору пошёл шёпот. Те, кого не взяли, начали расходиться, кланяясь на ходу.
Полина чуть помедлила и заговорила с теми кто остался:
— Работу начинаем по звону. С утра — звон, к обеду — звон, к концу работы — звон.
По толпе пробежал негромкий ропот.
— Неужто раньше погонят? — донёсся чей-то шёпот с задних рядов. — Чтоб недоплатить?..
Я шагнула вперёд.
— После звона, коли нужда будет, работа пойдёт сверх меры, — пояснила я спокойно. — За неё платим отдельно. Не убыль вам будет, а прибыток.
Наступила тишина. Женщины переглядывались, кивали.
— Расчёт — по пятницам. Пропущенный день — без платы. Работать в чистом, — продолжила Полина. — Перед работой руки мыть. Манеры и ткань беречь. За порчу — взыщем. Кто близко — добирается сам. Кто далеко — поутру будет повозка, к вечеру — обратно. В избу где работа детей не пускать. За малыми будет присмотр.
По толпе снова прошёл недоверчивый шёпот.
— За детьми будете смотреть по очереди, — сказала я. — У кого день пригляда — та в артели не работает, но и без платы не останется: по копейке в неделю с человека. Всё по совести.
— А ежели кто откажется? — спросила Евдокия, прищурившись.
— Тогда и в артели ей не быть. Первая за детьми — Агафья. — я кивнула в сторону молодой женщины.
Та смотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом заметив, что на неё все обернулись, поспешно закивала, прижимая ребёнка к себе.
— Пьянства, брани и ссор не потерпим, — сказала Полина жёстче. — Кто начнёт — уйдёт без расчёта.
Потом голос её чуть смягчился:
— Захворала — скажи. Совсем с ног валиться не заставим. Лёгкую работу найдём: в лавке подсобить, при счёте помочь.
Несколько человек перекрестились. Потом одна из них шагнула вперёд и поклонилась, за ней — другая, соглашаясь и принимая порядок.
Из-за ворот показались подводы. На одной сидел Иван, на другой отцов Тимошка на козлах.
Работницы рассаживались тесно, помогая друг другу, дети жались к матерям. Мужики да парни пошли следом, благо идти было недалеко.
Рядом со мной, прижавшись, устроились Тимофей и Савелий: Тимофей — серьёзный и деловой, Савелий — чуть ли не подпрыгивал на месте от восторга, будто это поездка на ярмарку, а не на работу. Марья вынесла мне корзину с пирожками к воротам. Мы решили, что сегодня она останется дома с Аксиньей и Полиниными детьми.
— Ну, — сказала я громко, — с Богом.
Отец выделил нам тёплую избу при деле — с лавками вдоль стен да большим столом посередине. А Агафье с детьми на первое время отвели сторожку. Там было тепло и безопасно. Детей можно было вывести во двор побегать, а потом снова усадить к печи греться.
Отправив Ивана с мужиками на Яузу — забрать со склада холст и манеры, — мы принялись за дело. Женщин сразу разделили.
Тех, кто знал набойку и умел работать с узором, Полина посадила за большой стол. Для остальных, у кого рука была лёгкая и к шитью привычная, мы притащили второй. Я разложила образцы и стала объяснять, с чего начнём.
Ткань я решила продавать не только аршинами, как заведено, но и отрезами — уже отмеренными и готовыми к шитью. Обычно её брали помногу, десятками аршинов, на всю семью сразу и впрок — потому и покупали редко. А кто не мог себе такого позволить, перешивал старое или шил из остатков.
Я же решила продавать небольшие отрезы — под рубаху, под платье, под передник. Женщине не придётся дожидаться большой покупки: она возьмёт по нужде и недорого, а нам пойдёт доход с оборота.
Я показала чепец, передник и Саввину рубашонку, которые распорола накануне, разложив их на столе. Показала, где мылом наметить сгиб, где пройма, где завязки.
Одна из женщин тут же закивала:
— Портной так же делал… я у него служила, покуда он не помер.
Я положила рядом листок с простой схемой — не для продажи, только для показа: где сложить, где прошить, где подогнуть. Ничего мудрёного.
Убедившись, что с отрезами и разметкой всё понятно, я отложила ткань и перешла ко второй задумке.
На днях я заметила, как Полинина Алёнка возится в углу с куклой-скруткой — тряпичной, без глаз и лица, из лоскутов, перетянутых ниткой, без единого шва. Не игрушка в привычном смысле, а скорее, тряпичная фигурка, которую кладут младенцу в люльку как оберег, а потом, когда ребёнок подрастает, дают ему поиграть.
Я невольно вспомнила ту куклу, что нашла в своём сундуке: сшитую из ткани, в нарядном сарафане, с фарфоровым личиком и кружевным чепчиком. Судя по всему позволить себе такую мог не каждый. Катин отец свою дочь баловал: для большинства такие игрушки — редкость и роскошь.
Я расспросила Марью — у неё такой куклы никогда и не было. Аксинья только рукой махнула: баловство, мол, у детей скрутки есть для люльки, не для игры.
А вот Марьюшка, помявшись, всё-таки попросила показать ей мой образец. Она взяла куклу бережно и по глазам её было видно: она ей понравилась.
Тогда-то у меня и появилась идея, которую я озвучила работницам:
— А почему бы нам не делать кукол? Не дорогих, — продолжила я, показывая свою поделку. — Простых, тряпичных. С одеждой, чтобы ребёнок мог и поиграть, и переодеть. Шьются они быстро, лоскутов у нас хватает — платить за сырьё не придётся, всё пойдёт в дело.
Куклу взяла одна из женщин, потом другая. Передавали её друг другу осторожно, будто боялись помять. Кто-то оглаживал сарафан из синего лоскута, кто-то улыбался.
— Гляди-ка… — шепнула одна. — И сарафан как настоящий…
— А одёжку другую тоже можно? — робко спросила вторая.
  
— И переднички, — тут же подхватила ещё одна.
Слово за слово и список возможных товаров разросся: куклы, одёжка к ним, мешочки, небольшие подушки и наволочки, отрезы на передники, чепчики и косынки, — всё это можно было шить из остатков, не выбрасывая ни пяди ткани.
Я показала, как мы будем продавать товар: аккуратно скрученные отрезы, перевязанные бечёвкой, с небольшим ярлычком со знаком нашего дома.