Узоры прошлого (СИ)

— Сказывайте, Михаил Саввич, — сказала я ровно. — Что случилось?
Он тяжело сглотнул.
— Екатерина Ивановна… — начал он и замолчал. — Я… и сам в толк не возьму, как оно так вышло. Господь свидетель.
Он шумно выдохнул, торопливо перекрестился.
— Вчерась… — выдавил он. — После баньки стало быть… посидели мы как водится. Не одни — Степан, я… да ещё и Захарий… бывший приказчик ваш, — торопливо добавил он. — У меня на пивоваренном дворе, при бондарне, посидели… да там же и заночевали…
  
— А нынче поутру, — продолжил Горшков глухо, — муж-то ваш… протрезвел, умылся и в храм собрался… Я-то сам тогда занят был, а Степан, по привычке, пошёл в пивоварню… да в варочную заглянул.
Марья всхлипнула, вцепившись мне в рукав. Видно, Горшков успел сказать самое страшное прежде, чем я вошла, и она уже знала, что будет дальше. 
— Там мостки… — Горшков мотнул головой. — По-над чанами. Скользко то по утру — пар, сырость… да мороз с утра прихватил. Он ступил… и…
Он замолчал, провёл ладонью по лицу.
— С мостков значица и сорвался… прямо в чан. Головой о край ударился. Покуда за мною сбегали, да мы с Захарием подоспели… — он не договорил, только рукой махнул. — Сколько раз, бывало, по пьяни лазил — и хоть бы что… А нынче вот… утоп. 
В комнате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание. Я обняла Марью крепче. Мысли метались, обрывались, путались: дети, дом, продажа пивоварни, купчая…
Дверь тихо скрипнула.
Вошёл Иван с мальчиками.
Горшков, заметив их, повернулся и повторил сказанное, на этот раз уже без подробностей. Иван слушал, не перебивая. Лицо его окаменело, только желваки ходили на скулах.
Обернувшись к двери и увидев брата, Марья разрыдалась в голос. Следом заплакали мальчики.
Мне стоило лишь протянуть к ним руки и они бросились ко мне. Савелий уткнулся лицом мне в живот и тихо, по-детски всхлипывая, плакал. Тимофей схватил мою ладонь и держал крепко, не выпуская, изредка утирая слёзы тыльной стороной руки, прижимаясь к моему боку.
Я смотрела на Ивана — он отвечал Горшкову коротко, сдержанно, — и вдруг подумала: у Савелия с Тимофеем хотя бы я осталась, а у Марьюшки и у Ивана — ни матери, ни отца. Только я… не родная по крови. Иван отвернулся к стене. Спина у него была прямая.
— Михаил Саввич, — позвала я. — Батюшке моему сообщите. И скажите… где сейчас мой муж.
Горшков торопливо закивал. 
— В сторожке при пивоварне. Я велел его обмыть да прибрать по-людски… свечу поставили. Рабочие при нём.
Я кивнула и взглядом позвала Аксинью. Та всё поняла без слов.
— Провожу, — сказала она Горшкову сухо.
— Так это ж я хотел… — начал было он, но Аксинья не дала ему договорить, уводя его в сени.
Я так и осталась стоять посреди комнаты в обнимку с детьми.
— Тише… тише, голубушки мои… — шептала я, гладя Марью, Савелия и Тимофея по волосам.
— Ванечка… — тихо позвала я.
Он неуверенно шагнул ближе, глядя в сторону. Я ухватила его за плечо и притянула к себе, обняв одной рукой, не выпуская Марью и детей. Он сперва замер, как деревянный, а потом наклонил голову и уткнулся лбом мне в плечо. Он не плакал — просто стоял так, молча, дыхание его сбилось, стало коротким и прерывистым.
— Я здесь, — сказала я им всем сразу. — Я с вами. Мы — семья.
Сколько мы так простояли я не знаю. Я потеряла счёт времени. Мир сузился до этой комнаты, до четырёх детей, прижавшихся ко мне, и до тихих всхлипов младших.
Марья первой подняла голову.
— Матушка… — прошептала она хрипло. — А как же мы теперь?.. Что нам делать?..
Я посмотрела на неё — на покрасневшие глаза, на дрожащие губы.
— Будем жить, — сказала я спокойно. — Потихоньку. День за днём. Я рядом. Вместе мы со всем управимся.
Она кивнула неуверенно и тут же вздрогнула, когда скрипнула дверь. Вернулась Аксинья. Лицо у неё было суровое, собранное. За ней вошёл мой отец.
Он остановился на пороге и на мгновение замер, оглядывая меня с Марьей и мальчиками.
— Доченька… — выдохнул он. — Детки…
Он подошёл, обнял меня, по-отечески крепко прижав к себе. Потом погладил Марью по голове и поцеловал её в лоб. Мальчишек прижал к себе, коротко потрепав по волосам.
Иван шагнул к нему — и они обнялись сдержанно, по-мужски, похлопывая друг друга по спине.
Отец тяжело вздохнул.
— Дочь… — сказал он негромко. — Поговорить надобно.
Я провела его в столовую. Он плотно прикрыл за нами дверь.
— Садись, — сказал он и сам опустился на лавку напротив.
— Батюшка… — начала было я, но он поднял ладонь.
— Погоди. Сначала — о главном.
И он заговорил — спокойно и по-деловому.
— Горшков рассказал всё, как есть. Вчера Степан остался у него при пивоварне — с самим хозяином да с Захарием. Праздновали они там продажу Степановой пивоварни али ещё что… — он поморщился. — Что у них на душе было — теперь не разберёшь. Утром, по словам Горшкова, муж твой был трезв и в храм собирался. Пошёл в варочную осмотреться…
Он вздохнул.
— Под ногами было сыро, мостки скользкие, пар. Сорвался, упал в чан. Говорят, головой о край ударился — потому и утоп так быстро.
— А если… — вырвалось у меня. — Если это не случайность? Горшков… да ещё и этот Захарий…
— Такая смерть, увы, не диво, — прервал он меня. — Давеча на пивоварне у Шмидта, Ивана Карловича, в Немецкой слободе, приказчик при осмотре бродильного чана оступился — да так и захлебнулся.
Он помолчал, словно взвешивая слова.
— А насчёт злого умысла… Горшков клянётся, что ни при делах. Только Захарий, говорят, струхнул. Слухи по городу уже ходят, что у него со Степаном и тобой на днях спор вышел, а тут ещё и смерть бывшего хозяина… Как Степана обмыли — так Захария и след простыл.
Отец развёл руками.
— Людская молва суда не ждёт: скажут — приказчик руку приложил, и всё тут. Потому Захарий теперь носу сюда не кажет и долго ещё не покажет. Я, однако, распорядился: если он объявится или вернётся в город — мне доложат.
— Договорюсь с батюшкой, отцом Сергием, на вторник, — продолжил он. — Отпевание, похороны, гроб я возьму на себя, дочка. Ты об этом сейчас не думай. Аксинье на помощь пришлю Дарью с племянницей её — подсобят с поминками.
— А пивоварня?.. — спросила я. — Наше дело?..
— Вот тут, Катерина, другое дело. Теперь ты — вдова. И как ни горько это звучит… — он помедлил, — положение твоё стало крепче.
— Как это?..
— А так. У тебя есть старший сын. Совершеннолетия не достиг, но имя в делах уже имеет. Опекунство до двадцати одного года — за тобой. Ни дальняя родня, ни посторонние не влезут. Все крепости действительны. Купчую на пивоварню он подпишет как наследник — при твоём согласии. Палата примет.
Он наклонился вперёд.
— Ты теперь не при муже. Ты — хозяйка при сыне. По-другому теперь всё.
Я на мгновение закрыла глаза. Страх отступил, уступая место ясному, трезвому пониманию.
— Значит… все сделки в силе? И продажа и покупка земли, красильного двора?..
— Да. Завтра явимся в палату, — спокойно ответил отец. — на подпись.
В дверь тихо постучали. Вошла Аксинья.
— Как Марья? — спросила я.
— Девка она у нас сердечная… — сказала Аксинья негромко.
Я кивнула. Сердечная — это верно. И ранимая.
— Так я её делом заняла, чтоб слёз не лила и не маялась.
— А Полину Самохину с детками я в комнатушке при лавке устроила, — доложила она. — Щей отнесла, хлеба. Благодарила она сильно, плакала, горемычная.
— Хорошо, — сказала я. — Умница ты, Аксинья.
Она только плечами пожала, но по внезапному румянцу было видно — похвала пришлась ей по сердцу.
— Кушать готово, — добавила она. — Хоть малость бы вам поесть… да и дети за стол не пойдут, покуда мамка не сядет.
  
Когда она вышла, в комнате снова стало тихо. Отец поднялся, у самой двери положил руку мне на плечо.
— Надобно по делам ехать. Утром заеду. Ты держись.
После его ухода я вернулась в кухню. Мальчики стояли тихие, тесно прижавшись к Ивану. Марья разливала щи и подняла на меня глаза — всё ещё красные, но уже без слёз.