Узоры прошлого (СИ)

Аксинья, удовлетворённо цокая, повела Марью обратно в покои, ворча уже привычно — строго, но ласково. Я же вернулась к себе, поспешно оделась: за последние недели рука сама привыкла к слоям — нижняя рубаха, сарафан, фартук, тёплый полушалок.
Мальчишек нашла в сенях. Они были почти готовы: Тимофей деловито застёгивал Савелию кафтан, поправлял ему шапку — точь-в-точь как взрослый. Савелий, не терпящий долгих сборов, топтался рядом, сапожонки его негромко поскрипывали по половицам, будто подзадоривая скорее выходить.
  
— Ну что, мужички, — сказала я. — В храм — за Марью и Аксинью помолимся.
Тимофей серьёзно кивнул. Савелий тоже попытался придать лицу важность, но, завидев голубей, что чинно выхаживали по двору, метнулся их гонять — и тут же получил от брата строгий окрик.
Степана во дворе не было. На свежем снегу — ни следа, ни отпечатков его сапог: только дорожка к воротам, утоптанная мальчишками да Иваном.
Бричка ждала у ворот, лошадь фыркала, мотала головой, пар клубился из ноздрей. Иван уже сидел на козлах, подтягивая вожжи. Он бросил на меня быстрый взгляд, потом за мою спину и всё поняв без слов, только уточнил:
— Аксинья с Марьей дома остались?
— Да, — ответила я.
Мы уселись: я — внутри, мальчики по бокам, укрылись пологом. Лошадь тронулась, колёса жалобно скрипнули по настилу. Дорога к церкви была уже знакомой: мимо лавок, затем — к белёной колокольне, видной издали. Колокола звали к службе — глухо сперва, потом всё отчётливее в морозном воздухе.
Бричка остановилась у церковной ограды. Мы сошли на утоптанный снег, перекрестились на золочёный крест и вошли в темноватый притвор, пахнущий воском и ладаном.
Служба прошла спокойно. Степан так и не появился и мальчики в этот раз стояли рядом с Иваном: Савелий переступал с ноги на ногу, но старался держаться чинно; Тимофей время от времени бросал в мою сторону пристальный взгляд — будто убеждался, что со мной всё хорошо. А я мыслями возвращалась к росписям, к земельным делам… и к завтрашнему дню. В понедельник муж должен был явиться в палату подписывать купчую. А если не придёт — где его искать?
Служба пролетела быстро. Когда мы вышли наружу, морозный воздух ударил в лицо. Снег блестел, словно присыпанный сахаром. У каменного крыльца толпились бедняки.
Кто-то гремел медной кружкой, кто-то сипло повторял:
— Подайте, Христа ради…
Мальчики машинально полезли в карманы за медяками — Аксинья с утра выдала им по две штуки на милостыню.
И я уже собиралась пройти мимо шумной толпы — туда, где ожидала наша бричка, — когда взгляд за кого-то зацепился.
Она стояла на самом краю толпы, у каменной стены, будто не решаясь подойти ближе. Молодая женщина, лет двадцати пяти. В руках — аккуратно укутанный свёрток, к ногам прижималась девочка лет семи, тоненькая, с огромными испуганными глазами.
Женщина не протягивала рук, не причитала, не тянулась за милостыней, как остальные. Она просто стояла — прямая, бледная, со сдержанным, упрямым выражением лица.
И именно это — молчание и достоинство — больнее всего кольнуло сердце.
Я и сама не поняла, что именно задело меня в ней. Сарафан ли её простого кроя, но из добротной, хоть и застиранной ткани. Манера ли держать голову — прямо, по-купечески, а не по-крестьянски. Или её взгляд — ясный и упрямый.
Я подошла к старушке, которой минуту назад дала медяк.
— Матушка, а кто она? — тихо спросила я, кивнув в сторону женщины с двумя детьми.
Старушка оживилась и охотно зашептала:
— Так вдова-то… Самохина. Муж её, царство небесное, уж год как помер. Лавку держал да дело своё имел, да в долги-то влез по уши: всё шириться хотел. Как помер — так лавку должники и отобрали-то. Что по дому да по делу оставалось — родня мужнина меж собой и растащила. А ей-то самой и податься-то некуда. По съёмным углам перебивалась, да осенью хворая слегла… Хозяева новую работницу взяли, а ей — отказ. Вот она и вышла нынче — чай, детки-то кушать просят.
Поблагодарив старушку, и сунув ей свой второй медяк, я решительно направилась к женщине у стены. 
— Поклон вам… — её голос слегка дрожал. — Полина Ефимовна Самохина я. За любую работу возьмусь, барыня, за угол да за кусок хлеба. Две дочки… младшую уж от груди отняла…
Свёрток на её руках едва заметно шевельнулся; она инстинктивно прижала ребёнка крепче, будто опасалась, что его заберут.
— Пойдёмте со мной, — тихо сказала я. — В доме угол найдём… — я посмотрела ей прямо в глаза, — и работу тоже.
Она закрыла глаза, будто от облегчения.
И в этот момент за моей спиной тихо кашлянул Иван, взрослый, собранный, он стоял в стороне и теперь решил вмешаться. И правда, я и забыла, что работников в лавку да в дело нанимает мужчина.
— Матушка, — сказал он чинно, громко, чтобы слышали окружающие, — в лавке нашей руки нынче нужны. Пущай станет при лавке: за столом сидеть, товар выдавать, записи вести. А жалованье — как заведено, восемь рублёв в месяц с харчами и жильём.
Она вздрогнула, потом низко поклонилась:
— Господь воздаст вам за милость…
— Идёмте, Полина, — прервала я её. — Дома поговорим.
Мы дошли до брички уже все вместе. Иван устроился на козлах. Мальчики помогли Полине и детям забраться в повозку.
Тимофей протянул девочке руку:
— Давай, я тебе помогу.
Та смущённо уцепилась за его рукав — и сразу выпрямилась, будто почувствовала себя важной. Савелию же эти взрослые расшаркивания были не свойственны, он уже вовсю болтал — и с ней, и с Тимофеем, и с Полиной, и вообще со всеми подряд, кто готов был его слушать:
— А у нас дом большой! А я под печкой тайник сделал! А мы лягушек в молоко хотели посадить, посмотреть, всплывут ли…
Девочка слушала, раскрыв рот. Тимофей не одёргивал брата — только укутывал его, когда тот размахивал руками и раскрывался.
Какие же они у меня хорошие, — подумала я, глядя на мальчиков.
Полину я расспрашивать не стала — видно было, что силы у неё на исходе. И правильно сделала: едва бричка отъехала от церковной ограды, как её голова стала всё чаще клониться вперёд — ровная качка дороги убаюкивала. Я осторожно протянула руки, желая подхватить ребёнка — вдруг выронит? — но Полина, даже во сне, лишь крепче прижала его к груди. Пришлось просто подставить ладонь снизу, на случай если её рука хоть на миг ослабнет.
Так мы и ехали домой: под мерный стук колёс, под ровное сопение спящей Полины и рассказы взахлёб Савелия, который, кажется, решил поведать новой подружке полную историю своей жизни от младенчества до нынешнего утра.
Но едва бричка свернула к дому, я заметила у крыльца чужую повозку. Странно… гостей мы сегодня не ждали.
— Иван, — тихо сказала я, — помоги Полине с детьми. Я пойду в дом.
Он коротко кивнул.
Я поднялась на крыльцо, стремительно прошла в сени — там никого. В кухне — тоже было пусто, только печь тихо потрескивала.
Сняв тулуп и умыв руки, я шагнула в гостиную — и застыла.
Марья рыдала, уткнувшись лицом в грудь Аксинье. Та гладили её по волосам и крестилась.
А перед ними мялся… Михаил Саввич Горшков.
От одного вида этого недо-жениха у меня гнев всколыхнулся так стремительно, что на миг потемнело в глазах.
Горшков? Как он здесь оказался? Если он посмел... Давить, пугать… требовать выплату долга… или, не дай Бог, снова свататься…
Я уже наполнила грудь воздухом, собираясь высказать ему всё, что о нём думаю, но не успела.
Марья, заметив меня, сорвалась с места и бросилась мне на шею.
Слёзы текли по её щекам, она захлёбывалась ими, и я с трудом разобрала сквозь всхлипы:
— Матушка… батюшка-то наш…
    
Глава 25 
 
Я подняла глаза на Горшкова. Тот стоял у стола и всё никак не мог найти, куда деть взгляд: то на пол посмотрит, то на образа, то на меня. Он мял в руках шапку, переминаясь с ноги на ногу. Лицо у него было серое, осунувшееся, будто с него разом сошёл весь цвет. Губы его подрагивали, и видно было — он бы с радостью оказался где угодно, только не здесь.