Узоры прошлого (СИ)

Мы пошли внутрь сруба. У дальней стены виднелась перекошенная балка — когда-то, видно, на ней сушили окрашенное полотно: с крюков свисали лишь обугленные клочья материи, слипшиеся от жара.
Чуть поодаль темнела печь: кирпичи уже осыпались по углам, но чугунное жерло уцелело. Рядом лежал перевёрнутый медный чан. Края его почернели, однако сама медь отливала красноватым блеском там, куда огонь не добрался. Я присела, провела пальцами — металл оказался удивительно гладким и целым.
  
Под ногами попадались железные обручи от бочек да несколько каменных ступок. На льду под одной проступал тонкий голубой след. «Квасцы», — мелькнуло у меня в голове. Я даже усмехнулась: кто бы подумал, что когда-то, на скучном уроке химии, я буду зевать над строкой про «алюминиевые соли для закрепления красителей», а теперь — вспоминать её здесь, на обгоревшем дворе под Москвой девятнадцатого века.
— Немного добра всё же уцелело, — тихо сказал отец. — Котлы можно почистить да продать…
Рядом с котлами и чанами валялись щипцы, обугленные деревянные лопатки и пара инструментов, предназначение которых я и вовсе не могла угадать: какие-то крючья, стержни, железные спицы.
— Вот оно, — тихо добавил отец, выходя со мной на улицу. — Целое хозяйство огонь забрал.
Из-за амбаров показался Тимошка. Руки у него были красные от холода, но глаза сияли — видно, гордился выполненным поручением.
— Иван Алексеич, засов отпёр, — отрывисто доложил он и указал на дверь амбара.
— Идём, — сказал отец.
— А что там? — спросила я.
— Сейчас увидишь.
Тимошка упёрся плечом и с усилием открыл деревянную дверь. Та скрипнула и поддалась рывком. Здесь стоял совсем иной запах: холста, пряжи и красителей.
Отец поднял фонарь, прикрыв огонь ладонью, чтобы не ослеплял. Тёплый свет расползся по стенам, высветив ряды полок, тюки и короба. Я остановилась на пороге. Внутри было сухо и неожиданно тепло: амбары и правда сохранились лучше всего вокруг.
У стены громоздились длинные тюки, туго набитые, перевязанные бечёвками. Внутри была грубоватая, серая материя. Я протянула руку, провела по краю — под пальцами ощущалась тяжёлая, добротная ткань.
— Суровьё, — сказал отец, заметив мой интерес. — Холст неотбелённый. Для красильни самое оно. Лыков дело толково поставил: и ткани, и краски закупил, и «манеры» для набивки взял. Только развернуться не успел… 
Я прошла вдоль полок и тут взгляд зацепился за деревянные короба. Крышки были сбиты добротно, на боках — выжженные буквы. На одном — едва различимое «Индиго». На другом — «Сандал. Калькутта». Индиго, понятно, это синяя краска, добывали бог весть, где, везли через полмира. А вот сандал меня озадачил. Вроде бы это сильно душистое дерево с красноватым оттенком из Индии? Неужели и из него краску тоже добывали? Наверное, жёлто-красную? Отец откинул крышку третьего короба с надписью «Манеры». Внутри лежали деревянные бруски, ровные и тяжёлые, с вырезанными простыми узорами. На одном — мелкие еловые лапки, на другом — крупные цветы, на третьем — крошечные тонкие веточки.
Я подняла «манеру». Прохладное, гладкое дерево легло в ладонь, и, едва кончики пальцев скользнули по тонкой резьбе, меня будто ударило током. Где-то в глубине памяти вспыхнули картинки, мелькавшие когда-то на экране: ровные линии промышленных валов, печатные цилиндры, узор, что ложится на бумагу или ткань по всей ширине рулона — чётко, равномерно, быстрым непрерывным ходом. 
Я едва удержалась от смеха. Да ведь здесь… почти всё уже есть: сырьё, земля, чтобы отстроить мануфактуру. Рабочие руки тоже найдутся. Разница лишь в том, что сейчас узоры вырезают на маленьком деревянном бруске и набивают ткань вручную, а мой узор будут переносить на цилиндр и прокатывать по ткани. Принцип один и тот же. Просто совершенно другой масштаб.
А спрос?.. Да половина Москвы ходит в пёстром: от дворовых девок до купчих, мещанок, и мастериц. Лишь бы была ткань — яркая, дешёвая и быстрая в производстве.
Отец между тем продолжал:
— Ткани отбеливают у Бахрушина… а вот красильщиков нынче мало. Но ситцы народ любит. И сыровьё и краски легко продать, всяк в накладе не останешься.
Отец всё ещё рассуждал о быстрой выгоде продажи сырья, а я стояла, смотрела на всё это… и внутри меня крепла уверенность. Узоры, паттерны и печатные цилиндры… Вот оно — моё будущее дело. Не маленькая частная мастерская, не ручная набивная ткань… а большое, фабричное производство. В груди поднялось то тихое, будоражащее чувство, которое, должно быть, испытывают первооткрыватели, наткнувшись вдруг на тропу, по которой никто ещё не ходил.
Отец поставил фонарь на бочку, обвёл взглядом амбар, тюки, короба и сказал:
— Вот, Катерина, и думай теперь. Земля есть, амбары целы…
— Батюшка… а как нынче в Москве красят ткани? Какие краски в ходу? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал волнение.
— Да какие ж испокон берут, — ответил он, пожав плечами. — На красный — марена. На синий — индиго. На жёлтый — корень крушины. Да ведь дело не только покрасить, — он поднял палец. — Надо, чтоб краска держалась. Закрепители нужны: квасцы, зола, уксус, да печь нужна исправная…
Он сделал паузу, словно прикидывал выгоду.
— Холст сей — вон какой добрый. Сбыть его легче лёгкого. Да и хозяин нынешний рад будет: ему бы деньги живые, долги покрыть. Льняное дело — надежное, но прибыль не велика. Красильня — хлопот полон рот: краску достать, девок нанять да обучить, чаны новые… Продавать всё разом — проще всего.
Я слушала, кивала, а голове у меня уже высвечивался список дел: нужен мастер-резчик для узоров, вал, сперва деревянный, выточенный гладко, чтобы узор лёг ровно, потом, если дело пойдёт, медный, долговечный, не боящийся жара и влажности. Ещё нужен хороший печник, чистая вода, чаны для полоскания, красители и закрепители, составить смету… 
Я уже почти слышала шелест ткани, гомон работниц, видела склад с рулонами — чистыми, ровными, яркими… 
Голос отца вернул меня к реальности:
— Ежели путь не просто красильни, а набивной ткани выберешь, то «манеры»-то сохранились… Ситцы народ любит, спрос большой. Да только возни ещё больше чем с окраской: тут и мастера нужны, и резчики, да чтоб глаза острые, да ещё и узор подправлять кистью приходится.
Возни много? Да если знать, как ускорить производство, это ж золотое дно. Но вслух, конечно, я спросила только:
— А вы, батюшка… какое дело считаете выгодней?
Отец вздохнул:
— Красильня — дело верное. Набивка — дело прибыльное, да риску много: не та краска пойдёт, или «манера» с огрехом — вся партия пропадёт. А коли краска ляжет плохо — уж точно в убыток. 
Он взглянул мне прямо в глаза.
— Однако… если ум да расчёт — можно и ситец поднять.
Я в ответ только сдержанно кивнула:
— Подумать надо.
— Думай, — сказал отец, и вдруг усмехнулся. — Только гляжу я… ты уж всё решила поди.
— Батюшка… прежде чем продавать суровьё… — начала я осторожно. — Я бы хотела составить смету. Посмотреть, что почём обойдётся. И где выгода.
Отец посмотрел на меня, прищурившись.
— Смету составить хочешь? — медленно переспросил он. — То есть продавать суровьё не будешь?
Я не отвела взгляда.
— Хочу понять ситцевое дело, — сказала честно. — Если продадим суровьё и красильное сырьё — выгоды немного. А если открыть своё дело — набивного ситца… тут расчёт нужен.
Отец молчал несколько секунд, а потом выдохнул:
— Ну… коли такая охота — пиши. В смете толк есть. Всё прикинуть надо: мастеров, сырьё, что на постройку уйдёт, да прочие расходы. А там — поглядим.
  
И неожиданно улыбнулся:
— Не думал я, Катерина… что у тебя к делу сердце есть. Рад я.
— Благодарю, батюшка, — прошептала я, смутившись от неожиданной похвалы.
Мы вышли из амбара и в тот же момент снаружи раздался голос Тимошки:
— Иван Алексеич! Едут!
  
Глава 23
 
Повозка остановилась во дворе, Тимошка уже был тут как тут: подбежал, ухватился за узду, придержал. Иван первым спрыгнул на землю быстрым, уверенным движением. Щёки его на морозе разрумянились, глаза ясные и серьёзные. Это был уже не мальчишка, а молодой хозяин.