Узоры прошлого (СИ)
— Вот уж не чаяли получить своё…
Двух из них, по выбору Ивана, Панкрат тут же оставил при дворе — сторожить, чтоб добро зря не пропало, покуда с продажей не управимся.
Степан, будто разом постаревший, обходил помещение и глухо бормотал:
— Господи ж ты… как же оно так — враз всё обернулось…
Отец кивнул мне:
— Ну что ж, Катерина. Всё записано, всё опечатано. Осталось одно — по рядам проехать. К обеду весь торг соберётся: там и слух пойдёт, и слово за слово — покупатель сыщется.
Степан ехать отказался, сославшись на дела. Иван остался с Панкратом дать поручения сторожам, да забить ставни, чтоб не лез кто посторонний.
Я же устроилась рядом с отцом в бричке. Решили поесть уж в рядах, — там и людно, и разговор нужный заведётся.
Дорога вела вниз, к широким каменным аркам Гостиного двора. Оттуда тянуло хлебом и горячим квасом. По обе стороны улицы тянулись лавки с резными вывесками — «Мыло французское», «Сукна английские», «Чай заморский». Из одной лавки пахло табаком, из другой — воском, а дальше, под навесом, жарили миндальные орешки в сахаре — аромат густой, сладкий, словно детство.
Я вдруг запоздало почувствовала голод, как бывает после тревоги. Всё утро прошло в суматохе, и только теперь тело вспомнило, что не ело с рассвета.
Отец сидел рядом, неподвижно, обдумывая, а я не могла наглядеться, крутила головой по сторонам. Вот она — купеческая Москва прошлого.
Мы миновали мост через Неглинку, проехали вдоль каменного ряда мясных лавок и выехали к огромному белому зданию — Московскому Гостиному двору. Он стоял, как город в городе: с арками, галереями, внутренними двориками, гулом голосов и звоном медных гирь-разновесов.
— Туда, — указал отец, когда кучер придержал лошадей. — К пивным рядам, у Аптекарского. Там и потрапезничаем, и людей нужных сыщем.
Воздух был насыщен запахами свежего хлеба и копчёной грудинки. Под сводами перекликались голоса, гремели вёдра, стучали деревянные крышки, где-то отбивал колокол. Толпа двигалась не спеша, но плотно: купцы в тулупах, приказчики с дощечками под мышкой, офени с лотками пуговиц, торговки с узлами, мальчишки-посыльные. Я старалась идти за отцом, чтобы не потеряться в этом человеческом потоке.
Мы свернули в боковую галерею, где по стенам висели расписные вывески: «Сукна московские», «Полотна костромские», «Мёд дикий в сотах», «Хмель свежий — лучший из Вязников».
Слева мужики разливали пиво в кружки для пробы, на досках лежали караваи и солёные огурцы. По каменным плитам катили тяжёлые бочки — глухо, с протяжным гулом, словно гром вдалеке.
Отец шёл уверенно. Едва он появился, как навстречу вышел круглолицый купец с рыжей бородой и красным носом — Козьма Фролов, владелец двух пивных лавок на Таганке.
— Иван Алексеич! Слава Богу, жив-здоров! — крикнул он, перекрывая гул. — Слышал, зять твой пивоварню продаёт?
Он перевёл взгляд на меня и, приподняв шапку, учтиво произнёс:
— Барыня Катерина Ивановна, честь имею.
Я ответила лёгким поклоном.
— Слыхал — значит, слух идёт быстрее почтовой тройки, — усмехнулся отец. — Приходи да погляди.
— Гляну непременно, — кивнул Фролов.
Он отошёл к лавке, уже перешёптываясь с кем-то — слух пошёл мгновенно.
Мы двинулись дальше по рядам. Тут грели сбитень — пар от самоваров стоял золотистой дымкой, там торговали восковыми свечами, женщины выбирали платки — алые, с узорами, с бахромой.
Отовсюду слышалось:
— Полотна костромские, по полтине аршин!
— Пиво свежее, густое!
— Подходи, честной народ, не проходи мимо!
Люди торговались, спорили, кивали, крестились при расчётах. Отец, заметив мой взгляд, чуть улыбнулся:
— Что, дочка, первый раз видишь, как Москва купеческая живёт?
— Да, батюшка, — ответила я тихо.
— Эх, всё ты к знати просилась — о балах да театрах мечтала… А гляди — чем Москва держится: торгом да ремеслом.
Он огляделся и удовлетворённо кивнул:
— Вот и ладно. Весточка пошла. Завтра вся Пречистенка будет знать, что пивоварня на продажу.
Пока мы шли, отец здоровался с лавочниками, перекидывался словом с приказчиками. Слух и правда разнёсся мгновенно. Едва мы обошли два ряда, как уже двое других купцов — один из них, пивовар с Сыромятников, — подошли справиться о цене.
Мы остановились перекусить пирогом с капустой. Отец пил, грея ладони о кружку с горячим сбитнем, и переговаривался с каким-то приказчиком в кафтане с голубыми отворотами.
— Иван Алексеич, доброго здоровья! Сказывают, у вас варочный котёл на продажу?
— Сказывают верно, — ответил отец. — Вещь добротная, медь чистая, пайка новая. Сходи, погляди, пока не ушёл другому.
Когда тот удалился, отец усмехнулся, приглаживая бороду:
— Видишь, Катерина? Весточка быстрее «Ведомостей» бежит.
Пообедав, мы вышли на холод. Я села в бричку, укутавшись в платок и ещё долго оглядывалась на суету, на ряды, что гудели вокруг, как море.
Отец устроился рядом, поправив полог.
— Ну, поехали теперь к Яузе, — сказал он. — Поглядим ту землю.
— Что же за земля, батюшка? — спросила я.
— Участок неплохой. Близко к воде, дорога рядом. Смотря, кому в руки попадёт — можно и под ткацкое дело пустить, и под свечное. А то, глядишь, и под новые склады.
Бричка тронулась. Гостиный двор остался позади — гулкий, пахнущий дымом, хлебом и наполненный людским говором. Я сидела молча. Вот она — купеческая Москва моего отца. И, кажется, теперь немного и моя.
Глава 22
Когда мы миновали последние купеческие дома и выехали на дорогу, что вела к Яузе, речная сырость ударила в лицо. Издалека тянуло угольным дымом из чёрных фабричных труб, что торчали вдоль берега.
Хмурое облачное небо низко нависало. Но чем ближе мы подъезжали к воде, тем яснее я чувствовала… что-то вроде внутреннего трепета. То странное ощущение, когда понимаешь: место перед тобой возможно будет началом чего-то нового и только от тебя зависит, куда оно приведёт.
Отец велел Тимошке придержать лошадей.
— Вон, — коротко сказал он, указывая в сторону низкого тёсового забора. — Земля, о которой я тебе сказывал.
Лошадь фыркнула, выпустив в морозный воздух облачко пара. Я поправила шаль на плечах, плотнее запахнулась, чтобы не продуло, и спустилась на землю. Под каблуками сапог хрустнула тонкая корка наледи на смерзшейся земле.
Перед нами тянулся широкий, открытый участок, доходивший прямо до воды. На левом краю стоял сруб — вернее, то, что от него осталось: осевшая крыша, обугленные брёвна, почерневшие стены. Казалось, чуть посильнее налетит ветер и он рассыплется в труху. В воздухе стоял запах старой золы, а сквозь него едва уловимо проступал терпкий дух резеды, горькой марены и вязкой дубовой коры — выгоревших, но всё ещё узнаваемых.
— Красильня? — спросила я шёпотом, хотя ответ был очевиден.
— Она самая, — откликнулся отец. — Под конец лета пожар был. Вспыхнуло в одно мгновение: доски сухие, красильные травы да настои — что порох… работники спохватились поздно.
Отец говорил ровно, но в голосе слышалась та самая купеческая печаль — когда добро пропало зря, и хоть оно и чужое, всё равно сердцу обидно. А если вспомнить, сколько таких погорелых дворов мы по дороге миновали… тут уж и вовсе на запустение было тяжело глядеть.
Он помолчал, оглядывая развалины, потом продолжил:
— Хозяйкою-то была вдовица Лыкова, — продолжил он. — Муж её при деле стоял, умелец был. А она… женщина одинокая, после его смерти не вытянула. А как пожар случился, так и вовсе на мели оказалась. Сын приехал, увёз мать в Нижний, доверенность на продажу стряпчему оставил, Семёну Яковлевичу, чтобы всё, что от хозяйства осталось, продать скопом.
Он махнул рукой вправо:
— А амбары складские, вон те каменные, устояли. Огонь к ним вплотную подошёл, да камню-то что — закоптился лишь. Ткани, что уцелели, Лыков велел тоже в продажу записать.