Узоры прошлого (СИ)
Он поклонился Горшкову, ухватил меня за локоть и почти силой повёл меня прочь. Марья семенила рядом, прижимая к груди свой платочек; мальчишки торопливо шагали рядом, испуганно косясь то на меня, то на отца. Хмурый Иван шёл чуть позади, стиснув губы.
Я слышала за спиной перешёптывания в толпе:
— Ох, вот приданое-то!
— Да и невеста красавица…
— Да ещё и работящая…
— А мать-то у девки языком куда резвее мужа!
— Так то ж мачеха…
Степан молчал, лицо его потемнело от злости. А я шла с высоко поднятой головой; сердце колотилось в груди, но внутри крепла уверенность: всё я сделала правильно.
Пускай завтра обо мне весь приход судачит. Пускай купчихи за чаем шушукаются, что больно языкатая у Кузьмина баба, а мужики в лавках судят да рядят — кто прав, кто виноват. Для меня одно главное: сегодня я сумела заступиться за Марбю. Семь бед — один ответ: коли уж виновата перед мужем за дерзость в разговоре с батюшкой — так за девичью честь, как говорится, сам Бог велел заступиться. И пусть Степан хоть до ночи слюной брызжет — изменить он уже ничего не сможет: слово не воробей, вылетело — назад не воротишь.
Глава 18
Дорога домой заняла не больше четверти часа, но мне показалось — прошла целая вечность.
Бричка покачивалась на ухабах, колёса глухо поскрипывали по деревянному настилу, прихваченному первым морозцем. Изредка кто-то в проезжавших мимо повозках окликал знакомых, махал рукой.
Солнце поднималось всё выше, заливая мягким светом город. Улицы жили обычной воскресной жизнью — предобеденной, оживлённой: люди возвращались со службы, переговариваясь, смеясь. Хозяйки спешили растопить печи, у лавок обсуждали службу и последние новости. Из дворов доносился стук калиток и детский смех. По переулкам тянуло жареным луком, кислой капустой и хлебом — значит, близится обед.
Мы ехали молча. Слышалось только поскрипывание дышел да слабый звон упряжи. Лошади то сбавляли шаг, то снова переходили на рысь. Степан понукал их редким:
— Но, клячи! — и снова воцарялась тишина.
Я смотрела на неподвижную, словно вырубленную из дерева спину мужа. Дети притихли. Савелий прижимался к Тимофею и, зябко кутаясь в кафтан, дремал. Иван, хмурый, сидел рядом с отцом, глядя в сторону — видно было, что о чём-то размышляет. Марья прижималась к моему боку, тихая, с опущенными глазами.
Аксинья, сидевшая напротив, то поправляла на плечах шаль, то тяжело вздыхала — то ли от безысходности, то ли осуждая моё поведение, — будто старый кузнечный мех выпускал пар. Но и она молчала. В воздухе стояло то самое затишье перед бурей.
Когда бричка остановилась у крыльца, Степан первым спрыгнул на землю. Не глядя ни на кого, коротко бросил Ивану пару слов и передал ему поводья. Лошади тревожно фыркнули, мотая головами. Пар клубился из ноздрей и от горячих боков, таял в холодном воздухе, оседая белым инеем на сбруе.
Степан поднялся на крыльцо, потянул за тяжёлую железную скобу, отодвинул деревянный засов и вошёл в сени, не обернувшись.
Иван помог сойти на землю Аксинье, затем Марье, потом — мне. Его пальцы слегка подрагивали, хоть он и старался не выдать волнения. Он молча принялся распрягать лошадей.
Аксинья, подобрав подол, подталкивала младших к крыльцу, приговаривая:
— Ну, соколики, ступайте-ка в сени, руки мойте да умывайтесь. За стол скоро звать будут…
В доме пахло щами — густыми, на капусте, с луком и говяжьей косточкой. Поставленные Аксиньей в печь ещё с утра, они томились там всё время, пока семья была на службе и к нашему приходу домой как раз «дошли». Печь понемногу остывала, но от устья всё ещё тянуло теплом и слабым запахом дыма.
Когда мы вошли в дом, Степан уже сидел на лавке у печи и шумно сопел, стягивая сапоги.
— Ну что, — бросил он, не глядя на нас, — обедать будем. Аксинья, накрывай.
Аксинья поспешно прошла на кухню, взяла ухват, подцепила чугунок из печи и, подавая знак Марье, сказала вполголоса:
— Ну, чего стоишь, голубушка, помогай.
Обе засуетились: Марья принесла принесла крынку со сметаной из подпола, а Аксинья начала разливать щи по мискам.
Я было шагнула, чтобы помочь, но она шикнула, не оборачиваясь:
— Ступайте, Катерина Ивановна, умойтесь, с дороги ведь. Поди устали. Мы сами тут управимся.
Я успела только умыться и снять платок, душегрейку да сапоги. Когда вернулась, стол уже был накрыт: на нём стояла миска с густыми щами, глиняная крынка со сметаной, тарелка румяных пирожков с луком и капустой, да подовый хлеб — свежий, ещё тёплый, с румяной корочкой.
Аксинья ещё с вечера поставила тесто на ржаной закваске: кадка стояла у печи, прикрытая холстиной. Утром она протопила печь. Когда угли прогорели и жар стал ровным, а стенки излучали мягкое, устойчивое тепло, она выгребла угли и посадила три каравая «на под» — на горячее дно печи, посыпанное мукой. Пока семья собиралась к службе, заслонку прикрыли, и хлеб «доходил» на остаточном жару, благоухая свежей коркой к нашему возвращению.
Все расселись за столом в столовой. Степан, сидящий во главе, перекрестился и тихо сказал:
— Благослови, Господи.
Потом он шумно хлебнул щей. Домашние последовали его примеру. За столом стояла тишина — слышалось лишь глухое постукивание ложек. Иван, хмурый, сидел рядом с мальчиками. Непривычно серьёзные, они сосредоточенно ели. Марья сидела бледная, потупив взор, ела без охоты. Аксинья присела сбоку, на краешке скамьи, ела мало, больше суетилась…
Через несколько минут Степан вытер усы ладонью и громко сказал, не глядя ни на кого:
— Вот, дети, нынче Господь послал радость в наш дом. — Голос его звучал нарочито торжественно. — Марьюшку-то нашу в добрый дом сватают. Не каждая девка в такую пору судьбу свою обретает!
Мальчики замерли с ложками в руках, переглянулись и снова принялись есть — медленно, стараясь не смотреть ни на кого. Иван нахмурился ещё сильнее, но промолчал.
Марья не подняла глаз. Только ложка дрогнула в её пальцах и неловко стукнула о край миски.
Я сжала губы, чтобы не выдать себя. Уж очень хотелось ответить, но я заставила себя молчать — хотя бы до тех пор, пока не станет ясно, к чему он клонит. Я старалась держаться спокойно. Пусть выговорится, скажет всё, что у него на уме. Чем больше слов — тем выше шанс, что сболтнёт лишнее.
— Купец Горшков — купец уважаемый, — продолжал Степан, обводя взглядом сыновей. — Бондарню держит лучшую в Замоскворечье. О бочках его по всей округе слава идёт — крепкие, не рассыхаются. С таким породнишься — и делу польза, и семье честь. Будет сестрица ваша там хозяйкой настоящей. Всё чин по чину.
Степан всё говорил — размеренно, важно, будто уговаривал сам себя, что поступает правильно. Но главное я уже услышала.
Бондарня… векселя… Теперь я почти не сомневалась: Степан должен мастерам не абы из какой артели, а из той самой, пресловутой бондарни купца Горшкова. Иван взглянул на меня — коротко, с мрачным пониманием. Умный парень, видимо к тем же выводам пришёл что и я, хоть я и не сказала ни слова.
Я вспомнила, что, когда мы с Иваном разбирали хозяйские книги, бочки выходили самой дорогой статьёй расхода — без них пивоварне никуда.
Иван объяснил, что каждую весну приходится заказывать новые: для пива, для солода, для воды, для промывки. А ещё кадки, ушаты, запарники, клёпки на починку. Всё — из добротного дуба, с железными обручами, да сушёное, вылежанное дерево, которое стоило втрое дороже сырого.
Львиная доля выручки уходила на тару.
И тут где-то внутри мелькнула нелепая, но соблазнительная мысль: а что, если построить фабрику по массовому выдуву стекла и делать пиво в бутылках? Да хоть простейшие закупорочные машины — и сразу удешевление, удобство, новая прибыльная отрасль…
Ведь стекло здесь уже есть — в окнах стоят мутноватые, неровные, но всё же стёкла. Значит, производство существует, люди умеют плавить, формовать, отливать. Осталось только поставить дело на поток.
