Крымский гамбит (СИ)
Я удовлетворенно кивнул, чувствуя, как внутри разгорается теплое чувство охотника, нашедшего редчайший трофей. Наверное, именно так, в грязи и суете базарных площадей, и рождаются настоящие самородки. Умудриться за один световой день заработать на ярмарке такие, по сути, огромные деньжищи для простолюдина, да еще начав торговлю с абсолютного нуля — это не удача. Это чистейший, хищный коммерческий талант.
Передо мной стоял неограненный алмаз. Если эту породу правильно обтесать, если вбить в эту светлую голову государственное мышление вместо базарной смекалки, то через несколько лет Россия получит невероятно умного, прозорливого и жесткого министра финансов.
— Значит так, Иван Тимофеевич, — решительно произнес я. — Акима этого на сегодня оставишь со мной. Я сам у него экзамен приму на сообразительность и цифру. Если всё гладко выйдет — вместе его учить станем.
Я посмотрел на Посошкова, вдруг остро осознав, как он стар. Лицо в глубоких морщинах, дрожащие пальцы с выступающими синими венами.
— Ты ведь не вечный, старик. И я не вечный. Уж прости за прямоту, Иван Тимофеевич, но все мы под Богом ходим, — голос мой стал тише, но жестче. — А Россия должна жить вечно. Нам нужны мужи, которые будут двигать эту махину вперед и после того, как мы ляжем в землю. Понимаешь?
Старик медленно, с достоинством кивнул.
Отпустив их, я снова остался один на один с бумагами. Мысли крутились вокруг снабжения. Я не мог в точности вспомнить, как именно происходило финансирование прежних военных кампаний при Петре. Из глубин памяти моего реципиента — прежнего владельца этого тела — я выуживал лишь обрывки. Настоящий Петр Алексеевич этой скучной бухгалтерией почти не занимался. Да, если он лично находил какие-то мелочи, недочеты или явное воровство, то лютовал страшно: мог и дубинкой интенданта до полусмерти забить, и на дыбу отправить.
Но по большей части… Взять хотя бы те же недавние Персидские походы. Все финансирование, закупки и снабжение проходили за спиной императора, в мутной воде ведомственных канцелярий. И к гадалке ходить не надо, чтобы понять: масштаб воровства и приписок там был просто катастрофическим.
Эту гнилую систему нужно было ломать через колено.
Я хотел, я был обязан упорядочить систему снабжения армии. Выстроить логистику и финансирование так, чтобы казенные деньги шли ритмично, а порой и авансом. Государство должно закупать продовольствие и порох выгодно, крупным оптом, а не бегать в панике по всей России, пытаясь реквизировать у крестьян последнюю телегу с фуражом, а потом годами мариновать купцов, заставляя их ждать, пока казна расплатится по долгам.
Мой план был прост и жесток в своей эффективности.
Уже сейчас, немедленно, в Харькове, Сумах, Изюме, Туле и даже в пограничных Черкассах должны закладываться серьезные, капитальные «магазины». Это должны быть не просто амбары, а настоящие универсальные военные хабы, защищенные склады. В них уже сегодня должно свозиться всё: вооружение, сменные стволы, тысячи пудов пороха, свинец, подковы, запасные лошади, и, конечно же, горы провианта и фуража. Война придет, и армия не должна остановиться ни на день из-за того, что какому-то полку не подвезли сухарей.
Начинать столь масштабную логистическую операцию по весне — дело не просто трудное, а самоубийственно затратное. Дороги раскисли, превратившись в бездонные реки чавкающей грязи, телеги вязли по самые оси, лошади рвали жилы. Интенданты в один голос выли, умоляя перенести начало поставок. Но если начинать работу так, как они предлагали — по сухим дорогам, не раньше середины лета, — то я точно знал: мы опоздаем. Война не будет ждать, пока просохнут русские тракты.
Тем более, что появилась еще одна колоссальная, прежде невиданная статья расходов. А именно — полевая медицина.
Я своей императорской волей объявил мобилизацию всем медикам, лекарям и костоправам, которые только нашлись в России — их и десятка-то на всю огромную страну едва набиралось, — чтобы они приняли посильное участие в подготовке армии. По моему прямому приказу уже были отпечатаны жесткие, написанные рубленым языком брошюры по организации санитарно-гигиенического состояния полков. Для восемнадцатого века — вещь немыслимая. Заставлять солдат кипятить воду, рыть отхожие места вдалеке от лагеря, регулярно стирать белье в щелоке… Командиры смотрели на эти правила как на блажь полоумного.
Именно поэтому я потребовал, чтобы этот устав донесли до каждого полкового командира под его личную роспись и полковую печать. Чтобы потом, когда начнется кампания, я мог с полным правом спросить — и спросить страшно — за то, почему в отдельно взятом соединении люди мрут от дизентерии до того, как увидят врага. Я угрожал в указах такими карами, вплоть до расстрела перед строем и лишения дворянства, что, надеюсь, господа офицеры проникнутся.
Впрочем, Общее собрание командиров должно было еще состояться в Москве, перед самым началом операции, которую я в своих документах условно окрестил «Крымский гамбит». Вот там, глядя им прямо в глаза, я лично разжую все меры, которые необходимо соблюдать при длительных маршах и организации лазаретов.
— Как только Кардиган вернется, — я снова переключил внимание на Посошкова, чей лоб уже блестел от пота, — немедленно, в тот же день начинайте с ним работать по организации Государственного банка. Хватит хранить золото по сундукам, пора заставить его работать на экономику.
Я тяжело поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшую спину.
— И не забывай главное, Иван Тимофеевич. Твое министерство должно принять самое активное участие в посевной. Армию мало вооружить, ее надо кормить. Закупайте плуги. Везде, на любых мануфактурах, где они просто лежат нераспроданным мертвым грузом — всё должно быть скуплено казной и роздано крестьянам в счет будущих податей. Все косы, все серпы, железные молотилки… Всё это на тебе. Завали страну железом, чтобы осенью она завалила нас хлебом.
Я давал эти распоряжения, а сам прекрасно понимал, что вешаю на плечи старого Посошкова неподъемный груз. Он не обладал той жесткой, бульдожьей хваткой и исключительными организаторскими способностями, которые требовались сейчас. Он был, скорее, гениальным теоретиком. Экономистом от Бога, родившимся слишком рано. Но мне приходилось использовать его на износ, бросать в самое пекло просто потому, что остальные мои вельможи вообще не понимали, о чем идет речь, когда дело касалось сложных финансов. Для них казна была просто большим кошельком: есть деньги — гуляем, нет — собираем налоги.
В том же, что лорд Кардиган в ближайшее время вернется, я не сомневался. То, что больше миллиона рублей серебром вчера благополучно прибыло в Ригу, красноречиво говорило о том, что вербовка в Англии сворачивается. Осталось только дождаться полноценного открытия морской навигации, когда зафрахтованные суда начнут привозить в Россию тысячи жадных до наживы британцев и голландцев.
Они поедут сюда, ослепленные жаждой богатства, чтобы участвовать в том, что я про себя называл «Русской золотой лихорадкой». Мы отправим их на Урал, куда-нибудь в Миасс. Пусть мерзнут, пусть роют землю, пусть намывают золото. Да, кто-то из них сказочно разбогатеет и уедет обратно в свой Лондон щеголять мехами. Плевать. России прямо сейчас, как воздух, нужны были живые деньги для индустриального рывка. А значит, львиная доля, тяжелый государственный налог с каждого грамма намытого старателями золота будет оседать в нашей казне. Иностранные руки сами вытащат для нас из земли фундамент новой Империи.
Все ресурсы: свои ли, или чужие, но я обязан использовать.
Глава 17
Петербург.
8 апреля 1725 года.
Петербург.
8 апреля 1725 года.
Я отпустил бледного, загруженного сверх всякой меры Посошкова. Устало потер воспаленные, режущие от недосыпа глаза. Мысль о том, чтобы пойти в свои покои и просто рухнуть на кровать, казалась невероятно соблазнительной. Но ноги, словно обладая собственной волей, понесли меня в совершенно другом направлении. По гулким, слабо освещенным коридорам дворца — в соседнее крыло. Туда, где за тяжелыми дверями в душной лихорадке металась моя дочь Наталья.