Крымский гамбит (СИ)

Финансовое состояние империи. Сводки, столбцы цифр, графики. Посошков потрудился на славу: расчеты были дотошными, скрупулезными, и оттого парадоксально радовали глаз, даже несмотря на то, что именно они описывали.
А описывали они кровь грядущей войны. Той самой войны, которая вот-вот должна была полыхнуть на наших границах. Мы уже не просто готовились к ней — маховик был запущен, войска снимались с зимних квартир, и мы прямо сейчас стягивали разрозненные полки в единый, закованный в сталь ударный кулак. А кулак этот требовал еды, пороха, свинца, фуража и подвод.
  
Пока всем обеспечены. Но это пока. Через полтора месяца войны, а она может затянутся и нам даже нужно ее затянуть, поставки в армию должны быть полноценной рекой.
Я провел пальцем по шершавой бумаге, останавливаясь на итоговой сумме.
— Есть такое старое выражение, Иван Тимофеевич… — не поднимая взгляда от цифр, задумчиво произнес я. — Для того чтобы успешно вести войну, нужны только три вещи. Назовешь их?
Я посмотрел на своего умницу-министра. Посошков нахмурил кустистые брови, его губы беззвучно зашевелились, подсчитывая самое необходимое.
— Ваше Величество, ну как же… — начал он обстоятельно. — Деньги точно нужны, без них никуда. Люди нужны, солдаты, чтобы ружья держать. Ну и офицеры справные, чтобы этих солдат в бой вести, а не на убой…
— Нет, господин Посошков. Министр ты мой экономики, — я горько усмехнулся и откинулся в кресле. — Для войны нужны всего три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.
Я потер переносицу, пытаясь вспомнить, кому из деятелей прошлого — или будущего — принадлежала эта блестящая, циничная в своей правоте фраза. Вроде бы так любил поговаривать Наполеон? Или тот тучный британец с сигарой, Черчилль, которому потомки вечно приписывали всю мудрость мира? А может, и кто-то другой задолго до них. Неважно. Раз уж я здесь, пусть история запомнит, что эти слова произнес русский император.
— Вот что мы сделаем, — я хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. — Из того миллиона, что прислал лорд Кардиган, немедленно забей в расходную смету триста тысяч. Мы отправим их запорожцам и голодным на серебро гайдукам Подолья. Еще и оружия сколько старого им отдать.
Посошков вытянул шею, не веря своим ушам. Триста тысяч!
— Да не выпячивай ты так шею. Сам не доволен. Это же десяток заводов. Но нужно… А условие простое, — жестко продолжил я. — Кто из сечевиков захочет поучаствовать в большом набеге на Буджакскую орду — тем мы щедро платим авансом. Плюс, на все взятые ими трофеи корона свою руку не накладывает. Всё, что добудут в Диком поле — их законная добыча. Нам нужно связать татар кровью, чтобы они даже не смотрели в сторону наших границ.
— Как будет угодно Вашему Величеству… — Посошков поджал губы, всем своим видом выражая крайний скепсис. — Но как бы не вышло конфуза. Деньги-то в Сечь уйдут огромные, а действий со стороны запорожцев мы можем и не дождаться. Пропьют или обманут.
— Ты только, Иван Тимофеевич, не превращайся в того сказочного дракона, что над златом чахнет. Ну, или в Кощея, если по-нашему, — примирительно, но твердо поучал я престарелого министра. — Запомни: деньги должны быть инструментом, средством для развития и защиты державы, а не самоцелью. В сундуке они мертвы. Работать они начинают только тогда, когда мы их тратим с умом.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь быстрым скрипом гусиного пера.
Я перевел взгляд в угол комнаты, за отдельный небольшой стол. Там, склонив головы над гроссбухами, сидели трое молодых парней. Я сам приказал Посошкову взять себе учеников — толковых ребят с горящими глазами. Своего рода «внучат», которым старик должен был передавать опыт, рассказывать былины реального финансового мира и, главное, растолковывать мои личные записки по экономике. Те самые мысли и схемы, которые я набрасывал почти каждый день, пытаясь перетащить в этот век законы макроэкономики будущего.
Мой взгляд зацепился за одного из них.
Что-то в этом парне было не так. Вроде сидит тихо, пишет старательно. Но в его глазах… в них было слишком много понимания. Я спинным мозгом почувствовал этот острый, цепкий взгляд, когда рассуждал про запорожцев и инфляцию. Обычный писарь слушает императора с благоговейным ужасом.
А этот мальчишка слушал так, словно в уме уже просчитывал логистику доставки серебра на Днепр. В нем пульсировало разумение того уровня, которого у простого секретаря быть не должно. Ну и рыбак рыбака чует издалека. По каким признакам? Да много их из тех, что объяснить можно, как цепкий взгляд. А еще больше, чего понять не получается, но это не значит, что подсознание не определяет их.
— Кто таков? — внезапно спросил я, оборвав тишину и указывая на парня пальцем.
Тот вскочил как ошпаренный. Пергамент скользнул на пол. Глаза мальчишки расширились от испуга, он вытянулся в струну. Было видно, как под сукном форменных панталон мелко дрожат колени, но голос прозвучал на удивление звонко и четко:
— Аким, сын Матвея, Ваше Императорское Величество! Ученик господина Посошкова!
Я смерил его тяжелым, оценивающим взглядом. Страх — это нормально. А вот то, что голос не сорвался — признак породы или крепких нервов.
— Ну, Аким, сын Матвея… — я чуть подался вперед, опираясь локтями о стол, и хищно усмехнулся. — Раз ты ученик министра финансов, ответь мне прямо. Как ты думаешь, хватит ли тех денег, что мы сейчас закладываем на выдачу нашей армии?
Аким сглотнул, но взгляд не отвел. В его глазах, помимо юношеского испуга, отчетливо горел азарт.
— Сколько ни давай, государь, денег на армию, всё едино не хватит, — неожиданно дерзко, почти с вызовом заявил паренек.
В кабинете повисла звенящая тишина. Посошков побледнел и втянул голову в плечи, ожидая, что я сейчас же прикажу выпороть наглеца.
— Да? — я искренне удивился, вскинув брови. — Вот так прямо и не хватит? И как же нам, по-твоему, быть?
Аким набрал в грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду.
— То, что Ваше Величество ввело обязательные накладные документы — это дело архиверное, — быстро заговорил он, активно жестикулируя. — Только гладко оно пойдет не сразу. В армии путаться начнут с непривычки. Интенданты, как пить дать, станут недодавать полкам, списывая на усушку да утруску, а многое оседая в своих карманах. Накладные начнут подделывать, печати липовые ставить… В армии всегда так. Потому казне нужны резервы, не только денежные, но и товарные! Министерству надобно прямо сейчас озадачиться закупками дополнительного провианта и амуниции. Того, что в амбарах долго лежать может и не портиться!
Я с интересом слушал эту тираду, разглядывая раскрасневшееся лицо парня. Затем повернулся и несильно, по-дружески пихнул кулаком в плечо обомлевшего старика Посошкова.
— Где ж ты такого разумника откопал? — с улыбкой спросил я.
— Да… как-то сам ко мне прибился, государь, — сбиваясь, испуганно залепетал Посошков, вытирая платочком испарину со лба.
— Я тебя, Иван Тимофеевич, не спрашиваю «как». Я спрашиваю — где? Может там еще такие лежат на продажу.
— На Нижегородской ярмарке, государь. Я ведь учеников по твоему строгому наущению искал везде, где только можно было. А этот пострел на торговых рядах только-только появился. Так он, шельма, за день умудрялся скупить товар в одном месте, перебежать ряды, продать в другом, и по три-четыре рубля в день чистой прибыли в карман класть! И ведь с пустых рук начинал! Ну… это пока местные торговые люди его не приметили да бока не намяли изрядно, чтоб чужой хлеб не перебивал.
  
Я снова перевел взгляд на Акима и только сейчас в неверном свете свечей заметил огромный, уже начавший желтеть синяк на пол-лица.
— Ну, то, что помяли его крепко, я вижу. Аж глаз весь затек, — я хмыкнул, качая головой. — Покажешь его моим либ-медикам, пусть мазями разотрут.
— То, ваше величество, уже тут, в Петербурге. Такое же удумал сотворить. Но в столице быстрее поняли, что за гусь такой. А я вот забрал его у господина Миниха.