Двадцать два несчастья. Книга 4
Глядя на точеный профиль Марины, я от нечего делать запустил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Носик Марина Владиславовна, 30 лет.
Доминирующие состояния:
– Усталость (74%).
– Базовое доверие (61%).
– Тревожность (23%).
Дополнительные маркеры:
– Мышечное расслабление.
– Замедленное дыхание.
– Сниженный уровень кортизола.
Ух ты! А ведь у Марины совсем недавно был день рождения! Потому что я точно помню, что при первом сканировании Система показала, что девушке тридцати нет!
А еще она мне доверяет. Спит на плече у мужика, которого знает без году неделя. Это было приятно, но одновременно накладывало ответственность.
Когда мы почти подъехали, я тихо позвал:
– Марин, просыпайся. Приехали.
Она вздрогнула, подняла голову и уставилась на меня осоловелыми глазами. Потом сообразила, где находится, и густо залилась краской.
– Ой… Извини. Я тебя слюнями не закапала?
– Только немного. Но я вытерся.
Она охнула и схватилась за мое плечо, проверяя. Я не выдержал и рассмеялся:
– Шучу. Все нормально.
Носик выдохнула и со свирепым видом шлепнула меня по руке:
– Не смешно!
– Еще как смешно.
Она фыркнула, но я видел, что уголки ее губ дрогнули в тихой улыбке.
Автобус остановился, двери открылись, и мы вышли в мокрую московскую ночь.
Метро в одиннадцатом часу вечера представляло собой особый мир: полупустые вагоны, неясный гул под полом, покачивание, от которого клонит в сон, и характерная смесь запахов: теплого металла, пыли, чьих-то сладковатых духов, влажной одежды и машинного масла.
В вагоне Носик достала из сумочки телефон и уткнулась в него. Ее чемодан стоял между нами, и я его придерживал.
На следующей станции в вагон вошла компания подвыпивших парней и рассредоточилась по сиденьям. Один, в спортивном костюме и с бегающими глазками, сел через проход от нас.
Я заметил, как парень привстал на повороте, будто потерял равновесие, и его рука скользнула к сумке Носик, висевшей у девушки на плече.
Пальцы парня уже нырнули внутрь сумочки, когда я рефлекторно перехватил его запястье – молча, без резких движений.
Парень дернулся, поднял на меня глаза. Я спокойно встретил его взгляд и чуть сжал пальцы.
Он кивнул и пробормотал, торопливо выдергивая руку:
– Извините. Перепутал.
На «Войковской» он вышел, вжав голову в плечи и не оглядываясь. Его приятели потянулись следом.
Носик так и не оторвалась от телефона.
– Народу так мало, – пробормотала она, убирая его в сумку и застегивая молнию.
– Думала, москвичи никогда не спят? – улыбнулся я. – Поздний вечер, а футбола сегодня не было.
Носик снисходительно пожала плечами:
– А мама говорила, что тут карманников полно. – Она наклонилась и с хитринкой в голосе прошептала: – Сказала, чтобы я все зашила в нижнее белье – документы, карточки, деньги. – Она хихикнула. – Зачем? Мы же не поездом, а самолетом.
Улыбнувшись, ничего не стал ей говорить. Зачем пугать? Кошелек на месте, телефон тоже.
Впрочем, даже если бы что-то произошло, оставался Владимир, благодаря которому удалось беспроблемно и оперативно отправить Лейлу в московскую клинику академика Ройтберга. Не знаю, какое у меня там кредитное плечо, но этот человек вряд ли откажет, если я снова обращусь.
Тем временем Носик разглядывала схему метро на стене и ужасалась:
– Это все невозможно запомнить, Сергей! Капец!
– Угу. Просто нужно пожить в Москве, Марин, тогда все само запомнится, причем только самое нужное.
– Да? – хмыкнула она и заглянула мне в глаза. – Ты устал? Выглядишь убитым. И задумчивым.
– Москва… – протянул я и вдруг зачем-то ляпнул: – Много воспоминаний… Э… Из фильмов.
Я отвернулся к окну, к черному стеклу, в котором отражалось чужое лицо. Некоторые вещи лучше держать при себе.
– Из фильмов, – хмыкнула она. – И из Яндекс-карт, ага.
Но я на подначку не поддался, и Марина немного надулась, но неумело. То есть она вообще не знала, как работают всяческие женские хитрости. Видимо, совсем не на ком было практиковаться и оттачивать мастерство флирта.
На «Динамо» мы сделали переход, а на «Савеловской» вынырнули на поверхность. Где-то здесь находился забронированный нами хостел.
Носик зябко куталась в куртку и поглядывала по сторонам, пока я изучал навигатор и прокладывал маршрут до хостела «Тихая гавань».
– Хочу домой, – не выдержав, печально призналась она и по привычке шмыгнула носиком. – Зря я согласилась на эту авантюру, Сергей.
– Я тоже волнуюсь, Марин. Завтра столько всего решится у нас с тобой… Но знаешь что?
– Что? – недоверчиво кивнула она, словно готовилась, что я открою ей вселенскую истину.
– Утро вечера мудренее. Знаешь, почему так говорят?
Она пожала плечами:
– Ну… Народная мудрость?
– Народная, да. Но за ней стоит нейрофизиология. Но объяснять тебе смысла не вижу, уверен, ты и так знаешь.
– Нет, расскажи! – воскликнула девушка. – Вдруг нас по-разному учили.
– Ну… хорошо. Идем, по дороге расскажу.
Кивнув, Носик поежилась от холода, но глаза ее чуть оживились. Все-таки любопытство – отличный способ отвлечься от тревоги. Или ей просто нравится со мной общаться.
– К вечеру у человека истощается ресурс самоконтроля, – сказал я, и мы двинулись по мокрому тротуару. – Мозг устает от решений. От внимания, от сдерживания импульсов. Поэтому вечером мы чаще срываемся, делаем глупости, ссоримся с близкими.
– А, – протянула Марина. – Поэтому я вчера наорала на маму, когда она в десятый раз спросила, точно ли я взяла паспорт и теплые носки.
– Именно. Вечером решения эмоциональные, а не рациональные.
Мы обогнули лужу на асфальте. Фонари светили тускло, совсем не по-московски.
– А что меняется за ночь? – спросила она.
– Мозг во время сна перерабатывает эмоции, структурирует информацию, и то, что вечером казалось концом света, утром выглядит как просто задача.
– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – хмыкнула Носик. – Ты это придумал, Сергей?
– Ты же человек науки, Марина! Как ты можешь так говорить? – искренне удивился я.
– Тогда это какая-то магия, раз я в нее не верю, – хихикнула она.
– Это нейробиология. Следи за руками: утром активнее работает префронтальная кора, которая отвечает за планирование и рациональное мышление. А вечером верховодит лимбическая система, то есть эмоции.
– Ты как будто лекцию читаешь.
– Извини. Профдеформация.
Она улыбнулась:
– Нет, мне нравится. Продолжай.
– Есть еще эффект дистанции. Ночь создает паузу, проблема отодвигается, эмоциональное давление падает. Утром смотришь на все свежим взглядом.
Носик молча кивнула, обдумывая. Потом сказала, смешно хмурясь:
– То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит сейчас переживать, потому что завтра все равно буду думать по-другому?
– Не совсем. Переживать ты будешь в любом случае, это нормально. Но принимать решения и делать выводы лучше утром, на свежую голову.
– А если утром все равно будет страшно?
– Будет, – согласился я. – Но страх станет рабочим. Таким, с которым можно что-то делать. А не парализующим, как сейчас.
Носик помолчала, глядя себе под ноги и аккуратно переступая лужицу. Потом подняла глаза:
– Спасибо, Сергей. Серьезно.
– За что?
– За то, что объяснил по-человечески, а не сказал «да ладно, не переживай».
– «Не переживай» – самый бесполезный совет в истории человечества, – ухмыльнулся я.
Она тихо рассмеялась, и я понял, что напряжение чуть отпустило. Не ушло совсем, но отступило на шаг.
А потом сказала то, что являлось вернейшим признаком того, что стресс у Марины отступил.
– Есть хочу, – призналась она. – Умираю просто.
Я огляделся. Поздний вечер, выбор невелик. В поле зрения только кофейня, которая закрыта. И неоновая вывеска с предложением шаурмы. Взяв в руки телефон, я посмотрел ближайшие рестораны… Нет, далековато. А завтра рано вставать.