Двадцать два несчастья. Книга 4
Караяннис вскочил с места и крепко пожал мне руку, его глаза блестели от торжества. Вокруг нарастал шум – кто-то аплодировал, кто-то возмущенно переговаривался, женщина-бобер что-то яростно записывала в блокнот, козлобородый журналист уже говорил по телефону.
Харитонов сидел белый, сжав кулаки на коленях и стиснув губы в тонкую линию. Рядом что-то ему говорил Олег Бойко, а Рамиль Зарипов стоял молча, скрестив руки на груди, и буравил меня ненавидящим взглядом. Вокруг них несколько незнакомых людей из больницы – видимо, те, кто пришел из любопытства, – оживленно обсуждали результат.
Я медленно поднялся со скамьи, чувствуя, как затекли ноги.
– Ну что, Сергей Николаевич, – довольно произнес Караяннис, похлопывая меня по плечу. – Теперь можно и отметить!
Я кивнул, не находя слов. Как предупреждала меня вчера Филиппова, Харитонов не отступит.
Но это завтра. Сейчас можно выдохнуть, потому что…
…иск удовлетворен! Увольнение признано незаконным, меня восстановили на работе!
Справедливость восторжествовала!
Глава 3
Решение суда еще хранило тепло принтера, когда я вышел из зала заседаний.
Караяннис, который задержался, флиртуя с длинноносым секретарем Матильдой, догнал меня у двери и крепко пожал руку.
– Поздравляю, Сергей Николаевич! Но это только начало, вы же понимаете?
Кивнув, я спрятал бумагу во внутренний карман. Вокруг сновали люди с папками, секретари с кипами документов, какие-то люди в серых костюмах. Обычная судебная суета.
И тут я заметил Хусаинова.
Он стоял у окна в конце коридора, один. Охрана держалась метрах в пяти, не ближе. Смотрел в окно, но явно ждал, и точно не такси.
Хусаинов повернулся и пошел ко мне уверенной походкой человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Только в его напряженном лице что-то выдавало дискомфорт.
Караяннис тактично отступил в сторону.
Сканирование завершено.
Объект: Хусаинов Ильнур Фанисович, 55 лет.
Доминирующие состояния:
– Внутренний конфликт (74%).
– Вынужденное признание (68%).
– Контролируемое смирение (61%).
Дополнительные маркеры:
– Микронапряжение челюсти.
– Легкая гиперемия ушных раковин.
– ЧСС 112, повышен.
Он остановился передо мной. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я видел, как медленно краснеют его уши.
– Спасибо, – внезапно осипшим голосом произнес он.
Слово было всего одно, но я не понаслышке знал, что от такого человека оно стоило дороже, чем от другого публичное покаяние на коленях. Сложно признавать ошибки, когда привык быть правым всегда и во всем. Но хотя бы так.
Я не стал злорадствовать, а просто кивнул, принимая благодарность.
– Я из города теперь выездной?
Короткий кивок в ответ. Ни слова больше. Хусаинов развернулся и пошел к выходу, охрана подтянулась следом.
Одевшись, мы с Караяннисом вышли из здания на крыльцо суда. После душного зала было приятно вдохнуть мокрый ноябрьский воздух с запахом близкого снега. В кармане решение суда, в груди непривычная легкость.
Пока адвокат общался еще с кем-то на крыльце, я посмотрел на высокое черное небо. Там сиротливо мерцала парочка мелких, совсем никудышных звездочек, среди которых я почему-то не узнал ни одной. Мысли путались, и состояние было такое, что, с одной стороны, хотелось взлететь высоко-высоко, к этим чужим и редким звездам, а с другой – сесть прямо на мокрый асфальт, подставить лицо крупным каплям дождя, который неожиданно начался, и плакать от облегчения и какой-то тягучей радостной печали.
– А что теперь? – спросил женский голос из-за спины.
Я обернулся – Марина Носик. Ну надо же, и она здесь! И почему я ее не видел? Может, только подъехала?
Она улыбнулась и протянула руку:
– Поздравляю, Сергей!
– Спасибо, Марин.
– Так что дальше?
– А дальше мы поедем поступать в аспирантуру, – просто ответил я.
– А ты реферат написал? – строго спросила она, маскируя внешним контролем заботу и беспокойство.
– Написал, – кивнул я и спросил, глядя в небо: – А почему звезды такие мелкие, ты не знаешь?
– Сейчас у нас здесь только одна звезда, и это ты, – хихикнула Носик и добавила хитрым голосом: – Звезды же не терпят конкуренции, тебе ли не знать.
Я вспомнил Валеру и Караянниса и согласился.
И тут на улицу вышел Харитонов. Рядом с ним, словно птица-секретарь, вышагивал Рамиль Зарипов.
– Доволен? – спросил Харитонов.
– Конечно, – ответил я и не удержался от ехидной подколки: – А вы, Ростислав Иванович?
Сбоку зашипел Рамиль, но я не обратил на него никакого внимания и смотрел только на Харитонова.
Тому пришлось ответить:
– Ты же понимаешь, Епиходов, что этот процесс еще ничего не значит?
– Понимаю. Мне Караяннис объяснил, что вы будете подавать апелляцию, а потом кассацию. А потом есть еще и Верховный суд. А будь ваша воля, вы бы и в Божий суд обратились.
– Безусловно! – хмыкнул Харитонов. – Это даже не обсуждается. Справедливость должна восторжествовать!
– Как-то мы с вами по-разному понимаем справедливость, Ростислав Иванович, – ответил я и помахал зажатым в руке решением суда. – Но главное, что суд меня восстановил на работе.
– Не обольщайся, Епиходов, – процедил Харитонов. – Восстановил, да. Но ровно на один день. Завтра мы тебя восстановим на работе, это да, никуда не денешься. Но завтра же у нас по приказу реорганизация. Два отдела: общей и гнойной хирургии – сводят в один. – Он кивнул на Зарипова. – Руководить будет Рамиль. И как-то так случайно получилось, что твоя ставка попадает под сокращение.
Он хохотнул с довольным видом и едко добавил приторно-сожалеющим тоном:
– Но ты не переживай, мы тебе обязательно предложим вакантные должности. Есть у нас, к примеру, место старшей диетсестры. Очень хорошая должность.
– Спасибо, – сердечно поблагодарил я. – Всю жизнь мечтал работать диетсестрой. Тем более старшей.
– Не смешно, Епиходов! – зло рявкнул Рамиль. – Ты разве не понимаешь, что после этого суда тебя в Татарстане ни в одну больницу никогда не возьмут? Кому из руководства нужен такой сутяга в работниках?
Я промолчал. Он был прав, я это прекрасно понимал и именно поэтому собирался в Москву в аспирантуру.
Харитонов и Зарипов ушли, довольные собой. Марина Носик гневно посмотрела им вслед и выругалась так злобно, как только была способна:
– Какие же они негодяи!
***
С Мариной мы договорились лететь в Москву завтрашним вечерним рейсом, билеты на который купили вместе онлайн, заняв столик в кофейне неподалеку от суда. Караяннис, лучезарно сообщил, что промежуточный счет выставит по возвращении в столицу, распрощался со мной и умчался в аэропорт.
Марина намекала, что не прочь угостить меня чаем, но я, проводив ее до дома, вежливо отказался, сославшись на то, что нужно срочно доработать реферат.
А на следующее утро первым делом приехал в больницу, коридоры которой встретили меня непривычной тишиной. Половина девятого, а в хирургическом отделении пусто, словно после эвакуации. Только уборщица гоняла швабру у поста медсестер, и шлепки мокрой тряпки по линолеуму разносились эхом до самого конца коридора.
Я поднялся на третий этаж, в отдел кадров.
Иванова сидела за своим столом, заваленным папками. При виде меня она вздрогнула и торопливо поправила очки.
– Сергей Николаевич… – Она привстала, потом снова села, потом снова встала. – Здравствуйте.
– Доброе утро, Ольга Романовна.
После вчерашних показаний в суде она смотрела на меня так, будто я мог в любую секунду вцепиться ей в горло. Хотя именно ее слова про приказ задним числом стали одним из гвоздей в крышку гроба харитоновского дела.
– Я… – Она сглотнула. – Меня вызвали, я не могла отказаться, вы же понимаете…
– Понимаю. Вы сказали правду. Не побоялись. Спасибо.