Прикованная к Анубису (ЛП)

— Я здесь, Мортиус, я всегда буду здесь, — снова повторяю я, поглаживая его уши и голову, пытаясь подарить ему хоть каплю утешения в этот тяжелый момент.
Я ни о чем его не расспрашиваю, сохраняю внешнее спокойствие посреди собственного отчаяния, чтобы он не почувствовал, что я считаю его обузой. Боль в его вое и рыке не утихает, и каждый раз, когда они раздаются эхом, молнии и гром взрываются с такой же силой.
  
Я теряю счет времени, сосредоточившись только на нем и его боли. Постепенно его отчаяние, кажется, утихает, словно вода, стекающая в сток, пока не остается ничего, кроме всхлипываний и легкой дрожи.
Я начинаю напевать нашу мелодию, пытаясь выразить через нее нашу любовь, и его хватка не ослабевает. Он не двигается, но мало-помалу успокаивается.
Мортиус шевелится, переворачиваясь на кровати и оказываясь лицом ко мне. Его глаза закрываются, и я подношу руку к его лицу, поглаживая морду и попутно вытирая слезы. Если бы я не была уверена, что он не спит, я бы сказала, что он уснул. Я осторожно прижимаюсь своим телом к его и чувствую, как его рука обхватывает мою талию и остается там.
— Я не знаю, что произошло, но я здесь, — я целую кончик его холодной морды. — Я всегда буду здесь, и навсегда останусь твоим домом, так же как ты — моим.
Его глаза открываются, и когда они фокусируются на ложбинке между моими грудями, то снова закрываются. Я чувствую себя так, словно мне в грудь вонзили нож, но не издаю ни звука; мы остаемся так до того момента, пока он не решает нарушить повисшую между нами тишину.
— Вчера я не сдержался. Осознание того, что кто-то из моих, осколок моей собственной души, предлагал тебе свободу — это было так, словно мне вырвали сердце из груди, — его всегда властный голос кажется хрупким. — Каждый Анубис в моем легионе — это частичка моей души. Ра создал их и отдал мне, чтобы мы защищали Дуат.
Его глаза открываются, и из них изливается боль. Мне так жаль видеть его таким, что это причиняет мне почти физическую боль.
— Но это оказалось сильнее меня. Удовольствие, которое охватило меня, когда я разорвал его пополам, не могло сравниться с тем, что я чувствую находясь внутри тебя, пока ты стонешь, — я сжимаю его большую руку, нуждаясь в том, чтобы он знал: я никуда не уйду. — Я сделал тебе больно?
Его глаза ищут ответ в моих, и я знаю, что он спрашивает о вчерашнем дне.
— Нет, — я отвечаю односложно, чтобы не мешать. Мне нужно, чтобы он рассказал все, что произошло и довело его до такого состояния.
— Я ждал, пока ты проснешься, чтобы сказать, что до смерти боялся тебя потерять, что испытал ревность, нечто настолько мерзкое и горькое, что я забыл, кто я такой, и просто спустил своих демонов на собственного солдата, — его большой палец начинает поглаживать мою кожу. — Но раздался зов, а Ра не будет ждать, пока мы разберемся в своих делах, чтобы явиться к нему; это нужно делать безотлагательно.
— Он узнал о том, что произошло? — моя тревога просто осязаема.
— Не напрямую. Каким-то образом он почувствовал твою энергию, ведь из-за защиты, которую я установил, он не может ни увидеть тебя, ни почувствовать твой запах, — в его голосе звучит беспокойство, которое невозможно не заметить.
— И это довело тебя до такого состояния? Это тебя так уничтожило? — я глажу его грудь.
— Это было наложение двух ситуаций. Но это не был персональный вызов, там присутствовали и другие боги, включая моего брата. В его глазах читалась тревога, и когда мы увидели друг друга, держаться на расстоянии было просто сводящей с ума пыткой, Мабет. Я хотел все разнести и броситься к нему.
— Мне так жаль, Мортиус…
— Мы стояли там и слушали, как Ра угрожает мне за то, что в нашем мире находится человек. Я знал, что это было адресовано мне, даже если никто там, включая его самого, не знал наверняка. Я пытался оставаться холодным и безразличным, но это было бы легко, только если бы там не было моего брата, — говорить о брате для него равносильно пытке. На то, как он закрывает глаза, пытаясь успокоиться, больно смотреть. — Это была проклятая мука. Но хуже всего стало тогда, когда он не выдержал и пошел в мою сторону. И я сделал то же самое, направившись к нему. Мы соприкоснулись руками, и я успел только сказать, что мне нужно о многом ему рассказать, как пески Севера окутали меня и выбросили здесь. Я сопротивлялся, я использовал всю свою силу, чтобы остаться, но не смог; желать остаться и не иметь такой возможности было отчаянно больно — точно так же, как в тот первый раз, когда нас разлучили силой…
— Мне так жаль, Мортиус, так жаль… — я проникаюсь его рассказом, ненавидя Ра за его жестокость.
— Почему я должен так жить, Анабет? Что такого ужасного мы сделали, что нас навечно обрекли держаться на расстоянии?
— Я бы хотела дать ответ на твои вопросы, но у меня его нет, любимый, — он с силой зажмуривается, и я пытаюсь сделать хоть что-то, что могло бы облегчить его страдания, поэтому я просто обнимаю его, не имея возможности сделать большее.
Мы остаемся в таком положении, обмениваясь теплом наших тел, пока наши сердца бьются в унисон, в уникальном и только нашем ритме.
28. Моя отдача
МОРТИУС
Время идет, и ощущение того, что меня разрывают на куски, постепенно утихает. Пронзительная боль сменяется тупой ноющей, а ее запах успокаивает меня, словно транквилизатор, созданный исключительно для меня.
Мне стыдно за то, что я посмотрел на ее метку — я уже давно этого не делал, но после вчерашнего меня охватила паника от мысли, что я могу ее потерять. Я просто хочу за что-то ухватиться, и я знаю, что ранил ее своим поведением. Но я был слишком разбит, чтобы понять, какую херню творю.
Постепенно я отстраняюсь. Впервые в жизни мне хотелось бы обладать способностью спать, как она, отключать мозг и просто проваливаться в небытие, но, к сожалению, это невозможно.
— Анабет, — зову я, поглаживая ее лицо и зажигая весь свет, который погасил в момент своего отчаяния и тьмы.
— Ммм… — ее ответ тих, и вскоре ее пронзительные голубые глаза открываются, глядя на меня.
Я не успеваю пригласить ее в купальню, так как в ее животе громко урчит.
— Ты голодна? — обеспокоенно спрашиваю я.
— Я так ничего и не ела с тех пор, как проснулась, — мне кажется, она выглядит бледной.
— Оставайся здесь, — приказываю я, вставая с кровати и направляясь к столу.
Замечаю, что скиталицы совсем недавно принесли ее ужин. Я накладываю то, что она обычно ест, беру бокал вина, ставлю всё на поднос и несу ей.
— Я могла бы подойти туда, Мортиус, — ее глаза не смотрят в мои.
Моя спутница садится, устраиваясь поудобнее на кровати, и кладет себе на колени подушку, на которую я ставлю поднос с ее ужином.
Не отрывая взгляда от ее еды, я сажусь перед ней, ожидая, пока она поест. Тревога из-за того, что она на меня не смотрит, берет надо мной верх, но я терпеливо жду, пока она закончит.
Идут минуты, и пока я жду, я раскрашиваю небо в цвета фиолетовой, розовой и золотой туманности — такие, которые, как она мне уже говорила, она обожает. Когда свет проникает в спальню, ее взгляд наконец поднимается, скользит мимо меня и фокусируется на небе.
— Спасибо за ужин, — она делает движение, чтобы слезть с кровати, но я ее останавливаю.
— Позволь мне.
— Не нужно, я могу…
Я не позволяю ей договорить. Забираю посуду и отношу обратно на стол. Вернувшись, снова сажусь перед ней и приподнимаю ее голову, заставляя ее глаза встретиться с моими.
  
— Скажи мне, почему ты на меня не смотришь? — мое сердце сжимается.
— Ничего, — она снова отводит взгляд.
— «Ничего» не заставило бы тебя избегать моего взгляда, — парирую я твердым голосом. — Это из-за того, что ты видела вчера? — она качает головой. — Мне нужно знать причину, по которой моя спутница не хочет на меня смотреть.
Ее пальцы тянутся к ложбинке между грудями, и мне хочется врезать самому себе за то, что я такой идиот.