Скандальное ЭКО (СИ)

— Я хочу к папе, — вдруг начинает паниковать Никита, пытаясь вырваться из моих рук.
Прижимаю к себе сильнее.
Парень настолько хрупкий и мал, что боязнь причинить ему боль и что-то сломать буквально не отпускает меня.
— Папа сейчас занят, он не сможет приехать. У него важная работа. Никита, давай хотя бы снимем бинт, пусть доктор осмотрит рану?
— Не-е-е-ет! Я хочу к папе! — кричит Никита на грани истерики. — Я боюсь! Не надо колоть! Не надо!
  
Его трясет от страха, малыш выгибается, от маленького тела исходит жар.
Удерживать мальчика становится все сложнее. Вместе с ним я превращаюсь в напряженный клубок нервов.
Я не его отец, но и пугающим дядей быть не хочу. Нужно что-то предпринять, что-то сказать, обещать, может быть, даже задабривать.
Я не знаю, что делать. Никогда не был в этой роли.
С позиции врача, я мог бы все решить за десять минут. Но с позиции обычного человека и друга, я не хочу наносить вред психике ребенка. Придется уговаривать, находить его уязвимые места и опираться на них.
Вспотев вместе с Никитой, чуть ослабляю хватку, встаю со стула и обнимаю мальчишку, как если бы он был моим родным сыном.
А что еще делать?
Контакт опытного врача с маленьким пациентом провалился на корню.
Сейчас необходимо завязать дружбу, войти в доверие, наобещать золотые горы, потом все исполнить.
Да-да, Руднев, раз ты взялся за это непростое дело, дороги обратно нет.
— Спрячьте иглу, — бросаю хирургу, отворачиваясь с Никитой к окну. Интуитивно прижимаюсь губами к вспотевшему виску ребенка. Его щеки пылают, лоб покрыт испариной. Провожу ладонью по маленькой кудрявой макушке, она горячая и влажная.
— Послушай, друг, — говорю я как можно тише, в большинстве случаев это срабатывает со многими оппонентами. — Хватит реветь, маму не пугай. Она и так очень волнуется за тебя. Что если маме станет совсем плохо? Вдруг из-за твоего крика она потеряет сознание?
— А г-где м-мама? — с трудом выдавливает малый, судорожно втягивая воздух, но при этом перестает кричать. Уткнувшись носом мне в плечо, переходит на тихий жалобный плач.
— Мама за дверью сидит. Ждет, когда ты успокоишься, чтобы мы смогли быстренько полечить твою бровь. Поможешь нам? Будешь сильным, как настоящий герой?
— А папа?.. — мальчик вскидывает усталый взгляд и обиженно поджимает губы. — Я хочу к папе… Пусть он меня держит, а не ты!
— Послушай, Никит. Я знаю, ты хочешь к папе. Он очень тебя любит, но сейчас не может быть рядом. Но я буду, как папа. Побуду твоим другом.
— Ты не папа! — справедливо возмущается малыш.
— Конечно, я не папа. Но я умею быть лучшим другом. Вместе мы выдержим все. Ты же у нас смелый парень. Давай, ты сейчас побудешь настоящим мужчиной? Героем, который ничего не боится. Хорошо? Я потом куплю тебе и маме самое большое и самое вкусное мороженое. Ты же любишь мороженое?
— Л-л-люблю.… — всхлипывает пацан. — Т-только мама н-не раз-ре-шает.
— Я уверен, она разрешит! Ты же станешь героем! — стараюсь внушить ему, чтобы он успокоился. Если все сложится, как надо, я лично выклянчу у Арины этот чертов рожок для него. — А помнишь, ты хотел управлять моей огромной машиной?
— Помню.… — шмыгает носом Никита, щеки горят, лоб влажный, пряди волос прилипают ко лбу.
Вижу, как парень мечется между страхом и желанием получить приз.
— Можем купить тебе такую же большую, на батарейке, чтобы ты катался на ней во дворе. Хочешь?
— У меня есть.
Естественно. Как я об этом не подумал…
— А мотоцикл?
— Нету.
— А хочешь?
— Хочу.
— Тогда придется потерпеть. Потерпишь?
— Ты будешь меня держать? — смотрит с опаской, как испуганный мышонок на кота.
— Я буду прижимать тебя к себе, чтобы тебе не было страшно. Договорились?
Никита робко кивает.
Подхожу к стулу, опускаюсь на него и усаживаю мальчишку к себе на колени.
— Только без слез, парень! — подбадриваю его. — Я рядом, вот тебе моя рука. Можешь ее стиснуть пальцами, так сильно, как сможешь. Готов?
— Готов.
— Вот и отлично, — осторожно выдыхаю напряжение, чувствуя, как собственная рубашка липнет к спине. — Пусть доктор промоет рану, а ты подумай, какое мороженое ты хотел бы съесть. А хочешь, я расскажу тебе, какое я люблю, и как его готовила мне моя мама? А еще я люблю сладкую вату. Точно!
— Ее все дети любят.
— И пирожные. Ты любишь пирожные? — забалтываю его, пока доктор приступает к манипуляциям.
— Люблю. И леденцы люблю. И зефирку в шоколадке. А мама точно разрешит?
— Точно-точно, — подмигиваю Никите. — Я уговорю. Можешь не сомневаться. А сейчас глазки прикрой и тихо посиди…
  
Глава 20
 
Арина
— Долго еще? — вскакиваю со стула, когда дверь хирургического кабинета открывается, и выходит медсестра.
— Все уже позади, — мягко улыбается она. — Ваш сынишка — настоящий отважный парень!
Я глубоко вздыхаю, почувствовав облегчение от слов медсестры. Будто тяжелый камень падает с плеч, и даже воздух, пропитанный хлорамином и фенолом, становится легким и приободряющим.
— Можно к нему? — бросаю взгляд на приоткрытую дверь.
Жгучее желание увидеть сына и прижать его к себе болезненно сжимает сердце.
— Конечно. Врач сейчас выпишет необходимые лекарства, расскажет, что делать с бровью, и отпустит вас.
Вхожу в кабинет. Первым делом замечаю сына, который висит на шее у Давида и радостно кривляется для селфи.
— Давай еще одну рожицу, и едем за мороженым, согласен? — предлагает Руднев моему мальчику.
Ник с готовностью кивает, высунув вместе с Давой язык и состроив еще одну нелепую гримасу для фотографии.
Я наблюдаю за ними и мне трудно поверить, что взрослый мужчина, руководитель элитной клиники, способен вести себя на публике как беззаботный ребенок.
Забавно до невозможности.
Мой муж бы себе такого никогда не позволил, а Давид….
Он совершенно другой.
И нет, он вовсе не мягкотелый. В этом я убедилась сполна, когда плеснула воду доктору в лицо. Просто Руднев удивительным образом умеет проявлять искренность и заботу там, где этого никто не ждет. От слова совсем.
— Смотри-ка, что получилось! — Давид протягивает сыну телефон с только что сделанными снимками.
Более того, он дает Никите подержать свой явно недешевый девайс.
Мужчины, подобные моему Марату, всегда стремятся подчеркнуть свой статус предметами роскоши.
Дава владеет этим искусством непринужденно и выглядит при этом сногсшибательно: безупречная стрижка, подобранная со вкусом одежда, начищенная до блеска обувь, золотые часы на крепком мужском запястье, словно созданы под его идеальную руку с тонкими, длинными пальцами…
«Боже, Арина!» — мысленно одергиваю себя, лишь бы не зацикливаться на чужом мужчине.
А если малый выпустит из рук мобильный? Если разобьет?
Руднев не понимает, что ребенок может запросто уронить его вещь?
Не переживает об этом?
Ник радостно хохочет, и от его смеха мое напряжение, державшее меня на протяжении всего утра, медленно растворяется, практически сходит на нет.
Я не замечаю, как на моем лице появляется глупая, беззаботная улыбка. Но, поймав на себе теплый взгляд Давида, я поспешно стираю ее с губ. Щеки неожиданно вспыхивают пламенем.
Не хватало, чтобы Руднев решил, что я питаю к нему интерес.
Но если быть честной с самой собой, то Давид просто невероятный мужчина.
Его умение найти подход к напуганному чужому ребенку заслуживает уважения.
В данной ситуации одна бы я с Никитой точно не справилась. Стоит лишь вспомнить недавние крики сына, разрывающие мне сердце, как тело тут же прошивает леденящая дрожь.
  
«Все уже позади!» — уверяю себя и направляюсь к ним.
— Мама, мам! Смотри, какой я смешной! — радостно выкрикивает мое чудо, заметив меня.
Сын спрыгивает с колен Давида и мчится ко мне. Через секунду он уже неаккуратно толкает в мои руки телефон.