Я – борец! 2 Назад в СССР (СИ)

— Здрасте, добрый вечер!
А в будущем их как-то нет… То ли сотовые сети их извели, то ли те же микроволновки. То ли просто уровень гигиены стал выше. Что ж, запишем в список проблем! Благо, клопов нет — меня передёрнуло от одной мысли об этих тварях.
Абстрагировавшись от таракана, я доел, помыл тарелку и ложку на кухне, почистил зубы новой щёткой и зубным порошком, затем принял холодный душ комнатной температуры. Вернувшись в комнату, переоделся: сменил пропахшую горелой проводкой одежду на ещё свежий спортивный костюм, протёр тряпочкой кеды и направился к Ане в 406-ю комнату на четвёртом этаже.
  
Час до закрытия общаги. Обратно — опять через Армена. Но зато в этом и есть жизнь.
И едва мои костяшки коснулись дверного полотна, как дверь распахнулась — на пороге стояла Аня. На ней было лёгкое ситцевое платье, которое я раньше не видел — синее в белый горошек, на ногах чёрные босоножки. А волосы, обычно собранные в хвост, сегодня рассыпались по плечам.
— Привет. Как поработалось?
— Привет. Всё хорошо, спасибо за ужин. Женя и Гена уже умотали?
— Да, вроде. Я думала, ты уже не придёшь, — произнесла она.
— Мысли позитивнее! — улыбнулся я и подал ей правый локоть, приглашая на ночную прогулку.
Ночь встретила нас прохладой и густым ароматом цветущей липы из парка за общагой. Фонари мигали, будто подмигивали нам вслед, а где-то вдалеке скрипели качели — наверное, ещё какие-то романтики не хотели возвращаться в комнаты. Аня взяла меня под руку крепче, и я подумал, что, может, и без микроволновок в этом 1983-м есть что-то настоящее — вот это: тёплое, простое, наше.
Город спал, но не мы. Улицы, залитые жёлтым светом, вели нас куда-то в никуда, и это было идеально.
Аня шла рядом, её рыжие волосы развевались на тёплом ночном ветру, будто огненные язычки. Синее платье в белый горошек болталось на ней чуть мешковато, но это только подчеркивало её лёгкую небрежность — будто она нарядилась наспех, просто чтобы выйти со мной.
В будущем мы бы смотрелись с ней странно, ведь к её платью совершенно не шёл мой обычный, «фирменный» образ: дешёвые штаны с полосками, которые при дневном свете выдавали себя кривым шрифтом «abibas», и потрёпанные кеды. Но Аня, кажется, не замечала этого. Или делала вид.
— О чём ты думаешь? — спросила она, и уголки её губ дрогнули.
— О том, одни ли мы во Вселенной, и есть ли на далёких звёздах жизнь, — соврал я, поднимая взгляд на небо.
— М… А ещё о чём?
— О том, что ты похожа на ту самую песню, которую я никак не могу вспомнить.
Она рассмеялась, и этот звук слился с шумом проехавшей через улицу одинокой машины. Она всё ещё шла со мной под руку — её пальцы были тёплыми, и от этого тепла забывалась вся суета моего прошлого дня, прошлой недели, прошлого месяца. Окситоцин, гормон социальной значимости. Мы с Анютой ещё даже не целовались, а моё тело уже воспринимает её как часть моей маленькой стаи.
Проходя мимо какой-то детской площадки, мы заметили ребят — вернее, это они нас заметили. У них была одна бутылка на троих, и один из компании шагнул к нам, но другой взял его за руку, что-то шикнул на ухо, и тот замер. Узнали во мне спортика? Или видели где-то ещё? У региональной известности есть свои плюсы и минусы.
Из плюсов — репутация среди ментов: могут отпустить и даже повторно не потребовать показать сумку. Из минусов — пожелай я сделать что-то безбашенное, все узнают во мне Сашу Медведева.
Выяснять, что именно сдерживало ребят, ведущих ночной образ жизни, было совсем неинтересно. А может, и не узнали меня — просто тот, кто шагнул ко мне, не сёк в дворовых понятиях, а его просто остановили: «Куда ты? Не видишь, он с девушкой!»
Анюта, Анюта, рыжик мой рыжик, сегодня ты, похоже, неосознанно спасла этих троих от озвездюливания.
Но чем наше третье свидание будет отличаться от всех остальных? И я решил, что — «безумием»!
— Анют, ты высоты боишься? — спросил я её.
— Нет, а что? — удивилась она вопросу.
— Полезли! — показал я ей на пожарную лестницу на торце одной из хрущёвок.
— Ты с ума сошёл⁈
— По курицам в постель не понятно было? Полезли! — и мы подошли к лестнице, и я подсадил Аню наверх, чтобы её руки могли касаться верхней ступеньки, и она бодро полезла.
Обожаю это время — все атлетичные, не то что в моей прошлой жизни, где половина на лавочке с освобождением от физкультуры сидит.
— Эй, не подсматривай! — вдруг дошло до неё, и она крикнула мне сверху.
А я, подпрыгнув, подтянулся и тоже полез за ней.
— Заберёмся — дашь мне пощёчину! Сразу за всё! — выдал я, поднимаясь наверх и созерцая её ножки, перебирающие по ступенькам под платьем.
«Спортсменка, комсомолка и просто красавица».
Забравшись на крышу, мы смогли видеть весь город с высоты пятого этажа покатой крыши, огороженной по периметру железным забором в один горизонтальный длинный прут.
— Сань, тут обалденно! — выдохнула она.
— Душа поёт? — спросил я её.
— Что? — не поняла она.
И вместо ответа я пропел ту самую песню которую вспоминал:
'Настало время, пробил час,
Мы начинаем наш рассказ,
О жизни, смерти и любви,
Как это было в наши дни,
Дневник историю ведёт,
И каждый век, и каждый год,
Заносит в летопись свою
Предание своё!
Пришла пора соборов кафедральных!
Гордых крестов, устремлённых в небеса!'
Но на припеве аудитория решила дальше не слушать:
— Вы чё делаете, а? Я сейчас милицию вызову! — донеслось снизу из открытого окна.
— Поёт он! Тунеядец! — подхватили соседи.
— Я щас поднимусь, голову тебе сломаю! — проорал какой-то мужик.
— Спать надо, а он поёт! Имей совесть, завтра людям на работу!
— Ты чё… — зашептала Аня.
— Это обратная связь для тебя! — улыбнулся я, обнимая девушку.
— Они же милицию позовут, — снова прошептала Аня.
— Обязательно позовут! Те, у кого есть телефоны! — улыбнулся я, глядя вниз.
А мы так и обнимались, смотря на город. А когда под пятиэтажкой приехал милицейский экипаж и люди начали им подсказывать, откуда именно был вопль «пьяного быдла», они забежали в первый подъезд.
— Ну вот, теперь пора! — потянул я Аню за собой, заходя на чердак через слуховое окно.
Бегом к середине здания, между деревянных столбов, и, добравшись до люка, я дёрнул его на себя. Люк поддался, и я спрыгнул на лестничный пролёт пятого этажа, поймав слегка трусившую прыгать Анну. Закрыв за собой люк, мы благополучно спустились вниз и, выйдя из третьего подъезда, просто побежали за ручку в обратную сторону, где не было патруля, — хотя двое милиционеров и так оставили машину без присмотра.
Немного пробежав, мы пошли. Анюта смеялась, улыбался и я. А в крови адреналин уже замещался дофамином и серотонином — гормонами, которыми нас вознаградили наши тела за то, что спаслись от хищников в фуражках.
Сейчас менты поднимутся наверх, посмотрят крышу, потом спустятся, возьмут объяснения с тех, кто их вызывал, доложат дежурному, что всё хорошо: «Демоны были, но они самоликвидировались» — в смысле, «хулиганов не обнаружено», — и поедут по своим служебным делам. А мы… А мы дальше гуляли по ночному городу, который, к сожалению, не такой уж и большой: за полчаса быстрого шага можно пройти насквозь весь.
В общагу мы вернулись, когда небо уже начало светлеть, по 40-копеечному тарифу «для своих». Вместе поднялись на Анин этаж и замерли у её двери.
И вдруг Аня резко повернулась ко мне. Её глаза в тусклом свете коридорной лампочки блестели, как два осколка янтаря.
  
— Сань… — она сделала шаг вперёд.
Я не успел сообразить, что происходит — её пальцы впились в мои плечи, рыжие волосы закрыли всё вокруг, а потом…
Губы.
Мягкие, тёплые, пахнущие яблочной карамелью. Поцелуй был неловким — мы одновременно дёрнулись вперёд, и наши носы стукнулись. Аня фыркнула, но не отстранилась.