Сладкая штучка

– Извини, а мы раньше…
– Встречались ли мы? – заканчивает за меня Линн и не может сдержать улыбку, а потом подходит еще ближе и понижает голос, как будто делится со мной некой тайной за семью печатями: – Конечно мы встречались, Беккет. Я – твоя лучшая подруга.
7
Линн
– Ты… прости, что?
Беккет в шоке. Мы только заговорили, а я уже ляпнула что-то не то.
  
– П-подожди, ты… ты не поняла. – Я запинаюсь и сжимаю кулаки. – Это, наверное, звучит дико…
Беккет не отвечает.
– Я хотела сказать, что была твоей лучшей подругой, когда мы обе были маленькими.
Она вскидывает брови.
– Да-да, все верно. – Беккет смеется. – Прости, я было подумала, что ты маньячка какая-нибудь.
Я понимаю, что она это не всерьез, но ее слова все равно причиняют мне боль.
– Мы в школе учились в одном классе, – говорю я и убираю волосы за уши. – На всех уроках сидели за одной партой.
Я жду. Она молчит.
– На переменках вместе играли, и ты делилась со мной своим ланчем. Мы решили, что всегда будем держаться вместе, даже если… – Я умолкаю, а она морщится. – Ты не помнишь?
– О, ничего личного, поверь. У меня о жизни в Хэвипорте до школы-интерната остались только обрывочные воспоминания, да и то по пальцам сосчитать.
Главное, не паниковать. Она все вспомнит. Ей просто нужно время.
– А теперь, – Беккет взмахом руки указывает на маяк, – вернемся к твоей длинной истории. Ты знала, что я после похорон пойду именно сюда, так?
– Угу.
– Чтоб меня, Линн, даже как-то жутковато от этого.
А я улыбаюсь, знаю, что не следовало бы, но ничего не могу с собой поделать.
– Я не шучу, – говорит она.
Улыбка тут же слетает с моего лица.
– Нет-нет, прости… я… – У меня начинают дрожать колени; кажется, я действительно все запорола. – Я понимаю, что ты не шутишь. – указываю на маяк. – В детстве он был нашим секретным убежищем. Мы постоянно сюда приходили.
Беккет хмурится и оглядывается по сторонам.
– Мои родители разрешали нам здесь играть?
– Мы говорили им, что идем играть ко мне. А мои родители… ну, им было все равно, где я и чем занимаюсь.
Беккет какое-то время молча смотрит на меня, а потом уточняет:
– То есть этот маяк был… нашим личным девчоночьим клубом?
Я радостно улыбаюсь:
– Да! Это был наш личный клуб, и мы всегда могли здесь ото всех укрыться. – Я снова смотрю на маяк. – Там на самом верху, в старой диспетчерской, есть люк; если закрыть его на засов, до тебя никто не доберется. Это было наше тайное убежище.
Беккет прищуривается, как будто пытается что-то припомнить, а я смотрю на пролив.
– В детстве, когда мы из-за чего-нибудь злились или нам было из-за чего-то грустно, мы прибегали сюда, становились на краю обрыва и кричали во все горло. Нам казалось, если будем кричать достаточно громко, ветер подхватит все плохое, что делает нам больно, унесет далеко в море и бросит там, и это плохое больше никогда не вернется.
Птица, охотясь за рыбой, пикирует в черную воду. Я жду, когда она вынырнет.
– И как? Срабатывало?
– Что? – Я поворачиваюсь к Беккет.
Она слегка улыбается:
– Этот наш ритуал. Срабатывал?
– О… не знаю. Иногда.
Беккет поднимает с земли камешек и трет его большим пальцем.
– Интересно, для взрослых такие ритуалы срабатывают? Или только для детей? – спрашивает саму себя Беккет и забрасывает камешек в воду.
Я слежу за его падением.
– О чем ты?
– Да так, ерунда. – Беккет качает головой. – Тебе не обязательно слушать о моих проблемах.
– А ты расскажи, поделись со мной.
Беккет вроде как собирается поделиться, но в итоге не решается и, проведя рукой по волосам, говорит:
– Брось, Линн, ты же не психотерапевт. И мы с тобой, по сути, чужие люди.
– Нет… мы не чужие.
У меня сжимается сердце. Мы не чужие.
– Я просто устала, вот и все. Не могу спать в этом жутком старом доме.
– Правда? А мне он всегда казался таким красивым.
Мне нравилось приходить играть в Чарнел-хаусе, там были такие просторные комнаты и столько мест, где спрятаться.
– Думаю, когда-то он действительно был красивым, но после того, как отец заболел, за домом перестали следить, и теперь он, что называется, пришел в запустение. – Беккет потерла глаза. – Прежде чем выставить его на продажу, там надо провести очень серьезные работы, а я не могу себе этого позволить.
Я морщу лоб:
– А как же гонорары за все твои книги?
Беккет на секунду замирает и смотрит в сторону города.
– Мне пора идти, – говорит она.
Прикусываю язык – снова напортачила.
– Прости, я не хотела совать нос…
– Да нет, все в порядке. Просто… просто мне надо разобраться с кое-какими бумагами в доме. Родительские дела, ты понимаешь…
Дождь усиливается. Тяжелая капля падает мне на шею и скатывается по позвоночнику. Беккет застегивает пальто.
– И спасибо тебе. – Она смотрит на меня. – Спасибо, что пришла, чтобы посмотреть, как я.
– Да не за что. Мне это ничего не стоило.
Я бы для тебя что угодно сделала.
– А теперь… – Она смотрит мне за плечо. – Интересно, какой самый короткий путь домой. Тот, каким я пришла?..
Я кое-что украла у тебя, Беккет.
– Нет, вряд ли. Я поднялась сюда от линии Шоттс…
Я забрала кое-что твое, когда мы были детьми, а потом так и не вернула.
– …на пути будет старая ферма, ее надо обойти…
Однажды, очень скоро, я расскажу тебе об этом. Но не сейчас. Сначала мне нужно, чтобы ты стала мне доверять.
– После перелаза сверни налево, – говорю я, – так выйдешь на главную дорогу, которая приведет тебя к железнодорожному мосту. Двадцать минут – и ты дома.
– Спасибо. – Беккет кивает вниз по склону. – Ты идешь?
Отчаянно хочу пойти с ней, быть с ней – это все, чего я хочу, но действовать надо осторожно. И так уже успела достать ее своими глупыми вопросами. Чтобы стать подругой Беккет, надо держаться холодно, как она.
– Да нет. Побуду здесь еще немного… понаблюдаю за птицами.
Беккет с любопытством смотрит на меня и выше поднимает воротник пальто.
– Понятно. Ну что, еще увидимся?
– Конечно, – говорю я и, провожая ее взглядом, повторяю: – конечно, мы еще увидимся.
8
Беккет
Я сижу на полу в отцовском кабинете с высоким потолком и обшитыми деревянными панелями стенами, причем сижу, вытянув перед собой широко расставленные ноги, совсем как двух-трехлетний ребенок. Рядом картотечный шкаф, нижняя полка выдвинута, на паркете веером рассыпаны старые банковские выписки, у моего бедра пристроилась украденная из родительского домашнего бара липкая бутылка рома.
Когда поднимаю бутылку, ром замедленно плещется, сразу понятно – не какое-то сухое вино. Подозреваю, в детстве мне не дозволялось входить в эту комнату, но я наверняка частенько пробиралась сюда тайком. Пусть я этого не помню, но обстановка в кабинете кажется мне знакомой: двухтумбовый стол с покрытой пятнами столешницей из зеленой кожи; дымный аромат древесины; щель под дверью, достаточно широкая, чтобы выдать крадущегося мимо человека.
Делаю глоток рома и морщусь.
Видел бы ты меня сейчас, отец. Пью твой ром, копаюсь в твоих банковских бумагах. Это послужило бы достаточным оправданием для того, чтобы выкрутить мою маленькую ручонку, верно? Не сильно, а так, чтобы кожа покраснела. Так сказать, предупредительный выстрел.
Под завалом из банковских бумаг пищит мой телефон.
Зейди: Надеюсь, сегодня все прошло не слишком ужасно. З. х [3]
Я отъезжаю по полу назад, прислоняюсь к картотечному шкафу и улыбаюсь, глядя на экран телефона. Из Лондона я уехала меньше двух дней назад, а кажется, что прошло уже две недели.
  
Беккет: Была на худших двойных похоронах. Теперь отпиваюсь ромом.
Зейди печатает ответ, а я тем временем делаю еще один большой глоток рома.