Сладкая штучка

Даже комок подкатывает к горлу.
– Спасибо… – Голос у меня срывается, но я все-таки договариваю: – Спасибо вам за все.
– А вы звоните, как вернетесь в Лондон. – Надия достает из сумки кошелек и подходит к барной стойке. – Поверьте, я с огромным удовольствием поделюсь с вами своими планами по поводу приюта.
– Обязательно позвоню.
– И мое приглашение в силе, – говорит Надия, когда я уже направляюсь к выходу со стаканчиком кофе в руке. – Mi casa, et cetera…
  
Утро выдалось прекрасное, насколько это может предложить ноябрь: воздух чистый и бодрящий, льдисто-голубое небо без единого облачка. После ночной грозы город напоминает когда-то захламленную квартиру, которую теперь не просто идеально вычистили, так еще и жильцов выселили.
Дойдя до конца променада, поправляю шарф. Да, холодновато, но я решительно настроилась хотя бы час, лучше больше, сидеть на свежем воздухе и писать. Усталость не способствует продуктивной работе мозга, но мне есть что сказать – и это будет нечто новое, – поэтому ветер и холод станут для меня хорошим подспорьем.
Минут десять иду вдоль пляжа и наконец нахожу подходящее местечко – песчаный холм в окружении больших, поросших водорослями камней. Усаживаюсь, открываю ноут и, пока он загружается, беру телефон.
Мысленно готовлюсь к потоку сообщений, но их нет.
Встаю, размахиваю телефоном в воздухе и в награду получаю одинокий сигнал о сообщении.
Линн: Беккет, прости. Не знаю, что сделала, но прошу прощения.
Тру глаза, из горла вырывается сдавленный стон. Если бы она сорвалась, если бы засыпала меня сотней истеричных, полных отчаяния сообщений, это могло бы хоть как-то облегчить мое чувство вины. Но она этого не сделала. Написала всего два полных раскаяния и смирения предложения.
Чувствую себя ростом с букашку.
Мой макбук оживает.
Скривившись, смотрю то на его экран, то на телефон. Я все исправлю и очень скоро, но не с помощью текстового сообщения. Надо пойти и повидаться с ней, но только не сейчас. Сейчас она точно идет на работу.
Пойду к ней ближе к вечеру. Так ведь поступают люди в маленьких городках? Заскакивают на чашечку чая. Поговорим лично, все проясним, чтобы не осталось недомолвок.
Собираюсь отключить телефон и тут замечаю сообщение в чате с Зейди, как раз под чатом с Линн.
Да, Зейд я тоже задолжала разговор. Надо рассказать ей о пожаре, это понятно, и о Пейдж Гастингс, но я, похоже, уже пару недель вообще не интересовалась, как у нее дела. Замкнулась на своей личной драме, этот город и здешние люди просто зашорили меня.
Набираю:
Поезда снова ходят. Вернусь поздно вечером. Свободна завтра? Наверстаем упущенное. х
Зейд сейчас тоже в пути на работу, естественно, с наушниками в ушах, где-то на Центральной линии, вся поглощена мыслями об очередном судебном разбирательстве.
Пробую представить их с Линн встречу. Они ведь могут однажды встретиться? И улыбаюсь. Да уж, парочку настолько разных персонажей чертовски трудно сыскать.
Возвращаюсь к своему ноуту, скролю последние документы и открываю файл «Хэвипорт 2023».
Начинаю набирать текст: «Сегодня рано утром для меня кое-что открылось. Секрет маленькой девочки, который она похоронила глубоко под фундаментами домов родного города, похоронила, потому что знала: никто ей не поверит. Этот секрет перевернул мне душу, потому что я храню такой же и пришло время со всем разобраться и посмотреть правде в глаза. Это правда о человеке, который для большинства людей был маяком, символом надежды, а для меня был самым настоящим монстром, который ничего не знает о твоем мире, но при этом тоже в нем живет…»
Пишу с сумасшедшей скоростью, ни на секунду не останавливаюсь. Впервые пишу об отце-абьюзере, о том, как моя детская одержимость воображаемой подругой стала катализатором его жестокости. О том, что эта его жестокость стала причиной того, что мы так никогда с ним и не сблизились. Причиной того, что я все эти годы была поглощена черной, мутирующей ненавистью к отцу. И причиной того, почему я не смогла заставить себя навестить его… даже на смертном одре.
Да, не обязательно быть дипломированным психологом, чтобы понять, почему у меня сохранилось так мало воспоминаний о первых девяти годах моей жизни. Я отвергала эту часть себя, так замазывают штукатуркой отсыревшие и разрушающиеся стены в старом доме. Но дело в том, что я была ребенком. Откуда у ребенка селективное сознание? Вот поэтому мой мозг стер из памяти почти все воспоминания о школе Хэвипорта, о моей жизни дома, о дружбе с Линн. И даже сейчас я не уверена в том, что эти воспоминания могут вернуться.
И еще – мама.
Она знала, что отец бил меня? Наверняка знала.
То есть знала и не вмешивалась.
Даже не пыталась его остановить.
И единственная причина, почему он наконец перестал надо мной измываться, – это то, что они вышвырнули меня из дома, вычеркнули из своей жизни.
Да, я оказалась в безопасности, но только лишь потому, что меня отправили за сотни миль от родительского дома в какой-то там интернат.
Пишу о раздвоении личности отца. О пугающей разнице между человеком, которого знали и любили в Хэвипорте, и тем, который бросался на меня с кулаками за закрытыми дверями своего дома.
Получается, что ему, для того чтобы предстать перед всем остальным миром в образе цивилизованного и даже любимого горожанами человека, было необходимо измываться надо мной и над Пейдж.
И чем сильнее он нас бил, тем мягче мог относиться ко всем остальным в своей жизни вне дома.
Пишу все это и даже не замечаю, как проходят четыре часа.
Беккет: Говард, я написала еще кучу всего. Прикрепляю к имейлу. Кстати, доброе утро.
Говард: О боги, женщина, ты просто огонь.
От такого сравнения меня, конечно, корежит. Надо бы ему обо всем написать. Но нет, он только задергается, а мне это ни к чему.
Беккет: Материал пикантный. Готовься.
Говард: Готов!
Беккет: Честно, тут тема взрывоопасная. Я об этом никому не рассказывала. Это только между нами, ок? Не для общего потребления.
Говард: Конечно.
Набираю полную грудь соленого морского воздуха и кликаю в имейл «отправить».
Беккет: К другим новостям. Возвращаюсь в Лондон. Решила – больше не могу жить без преступлений с применением ножа и фермерского сыра. Когда ближайший коктейль? х
Говард: Идея – блеск. Граучо? Ха-ха. х
Захлопываю ноут, убираю его в сумку, встаю и поворачиваюсь в сторону города. Представляю Линн на работе, как она сидит за столом, сортирует документы, затачивает карандаши… ну или еще что-то в этом роде. В половине шестого я к ней зайду. И мы попрощаемся.
29
Линн
Поднимаю ручку смесителя душа вверх, почти до упора, пока вода не становится обжигающе горячей, и кожа сразу розовеет.
Жаль, что нельзя все смыть горячей водой, все ужасное, что я сделала, всех людей, которых подвела. Хочу начать сначала. Стать другим человеком.
Провожу рукой по двери душевой кабины, оставляя пальцами извилистые следы, и закрываю глаза.
Я просто хотела дружить.
Неужели я о многом прошу?
Телефон говорит, что Беккет прочла мой ответ, но никак на него не среагировала… И она больше никогда мне не напишет. Ведь не напишет? Я так отчаянно хотела стать ее подругой и вот теперь потеряла навсегда. Я…
Стоп.
Что это за звук? Дверной звонок?
Замираю, вцепившись в волосы. Нет, показалось. Ко мне, кроме Кая, никто не приходит, а у него сегодня вечером встреча с приятелем.
Берусь за ручку смесителя и поднимаю ее до упора.
Беккет
Слушаю стихающие трели звонка, а сама грызу ноготь большого пальца. Солнце уже зашло, и холод пробирает до костей.
  
На звонок никто не отвечает.
Снова тянусь к домофону, но тут дверь открывается, и я вынуждена попятиться назад.
Появляется молодой розовощекий мужчина лет двадцати пяти и удивленно мне улыбается: