Сладкая штучка
Я убедила себя в том, что жители Хэвипорта обманывались насчет моего отца и обожали его просто потому, что не знали по-настоящему. Но эта фотография рассказывает мне совсем другую историю. За стенами этого дома Гарри Райан, этот Бобби Дэззла, был таким же реальным, как и человек, который избивал свою дочь.
Меня накрывает волна печали. Не хватало только разреветься… Но тут я ощущаю в кармане тяжесть пряжки, вспоминаю Пейдж, и печаль как рукой снимает.
Роняю фотографию на стол и, когда уже собираюсь развернуться и уйти, замечаю вторую фотографию. Это групповая, так сказать семейный портрет.
Родители стоят в саду Чарнел-хауса на фоне увитой плющом стены, рядом с ними стою я, тут мне лет семь-восемь… а рядом со мной – Линн.
У меня замирает сердце.
Выходит, она все это время говорила правду. Ее рассказы о школе, о нашей дружбе – это все не какие-то выдумки. Все было по-настоящему, и это совместное фото – тому доказательство. Мы стоим, держась за руки, и щуримся на солнце. У Линн улыбка милая, с ямочками на щечках, а у меня какая-то кривоватая.
Вспоминаю свое последнее сообщение, и меня всю передергивает.
Возвращаюсь в Лондон. Больше никогда мне не звони и не пиши.
О Линн.
Не следовало мне ничего предпринимать у тебя за спиной. Не следовало встречаться с твоим мерзким папашей и тем более верить его словам. Он завел меня, я потеряла самообладание и поверила ему на слово, это было глупо. Папаша Линн в ту пору, когда мы были детьми, скорее всего, не просыхал большую часть дня, так что, даже если я и приходила играть в дом к Уайлдингам, сомневаюсь, что он мог вспомнить меня спустя почти тридцать лет.
Линн – одна из очень немногих, кто был добр ко мне в эти дни в Хэвипорте, а я по отношению к ней вела себя просто ужасно, в то время как она хотела только одного – быть моим другом.
– Мисс Райан? Вы там как? Все в порядке?
Это, судя по голосу, спрашивает Эд, ожидающий меня внизу у лестницы.
Я кладу групповую фотографию на фото отца и отвечаю, оглянувшись через плечо:
– Все хорошо, уже спускаюсь.
Снова смотрю на милое веснушчатое личико Линн, на наши с ней сцепленные пальчики, и у меня сжимается сердце.
До отъезда из города надо обязательно все с ней уладить. Как-то все объяснить. Это меньшее, что я могу для нее сделать.
28Чистый оранжевый свет льется в окна кафе «На берегу», нагревает столешницы из ламината и поблескивает на хромированных каркасах стульев. Океан за окнами необычно гладкий и безмятежный, лишь изредка можно увидеть всплеск от пикирующей в воду чайки.
– Рановато ты встала, – удивленно приподняв брови, замечает Джульет, а сама раскладывает на поддоне кофемашины разные приборы из нержавеющей стали.
Сейчас семь сорок пять утра, и если не считать персонал, кроме меня, в кафе ни души.
– Слишком рано, – соглашаюсь я и, подавив зевок, достаю из сумки кошелек.
– Флэт уайт? – спрашивает Джульет.
– Да… Да, двойной навынос, пожалуйста, с овсяным молоком.
Джульет начинает готовить мне кофе, я кладу на стойку пятифунтовую банкноту, но она машет рукой:
– О нет, убери. Первый кофе мы всегда подаем бесплатно. Политика заведения.
– Что, правда?
Джульет широко улыбается:
– Ага.
Я в этом почему-то сомневаюсь, но благодарна за этот жест и поэтому протягиваю руку к банке для чаевых.
– Принимаю бесплатный кофе, но оставлю чаевые за улыбку.
И опускаю в банку пять фунтов.
Джульет молча кивает.
– Беккет! – окликает меня со спины доброжелательный женский голос с легким акцентом.
Обернувшись, вижу баронессу, а она как-то слишком уж пристально на меня смотрит.
– О… привет, Надия.
– У вас все хорошо? – спрашивает Надия, и, судя по тону, ее это действительно волнует.
То есть она уже в курсе.
– Я слышала о пожаре, – говорит Надия и подходит на шаг ближе.
В то же время я слышу, что Джульет делает паузу в работе, чтобы в свою очередь услышать, о чем мы говорим.
– Это ужасно. Слава богу, вы не пострадали. Что, по-вашему, могло стать причиной возгорания?
Я пожимаю плечами:
– Ну, из-за чего порой загораются старые дома? В общем, такое случается.
Надия прищуривается, не отрывая от меня глаз.
– Мне сказали, что пожарные подозревают поджог.
Беру свой кофе, отпиваю глоточек с пеной, а сама внимательно смотрю поверх бумажного стаканчика на Надию.
Да, она в курсе многих секретов Хэвипорта, но что касается абьюзивного поведения моего отца, тут она, как и все в Хэвипорте, просто слепой котенок.
– Держу пари – причина в неисправной проводке или что-то вроде того, – беспечно предполагаю я, чтобы снизить градус ее озабоченности.
Если Надия возьмет след, который приведет ее к Сэму Гастингсу, то узнает о том, что мой отец делал с Пейдж, и тогда может отказаться от покупки дома.
– Что ж, полагаю, такое возможно, – отвечает Надия, рассеянно так, как будто прокручивает в голове другие сценарии, потом выдерживает паузу и, глядя мне в глаза, продолжает: – Слышала, вчера у вас была еще одна стычка в «Рекерс», и, знаете, я начинаю беспокоиться за вашу безопасность.
– Вообще-то, раз уж вы об этом упомянули… – Тут я приглаживаю волосы на затылке. – Я знаю, мы заключили соглашение, но, думаю, пора мне вернуться в Лондон. Мое присутствие в Хэвипорте для многих хуже чесотки. Да и пожарный сказал, что могут пройти недели, прежде чем дом моих родителей снова станет пригодным для нормального в нем обитания.
Надия делает неопределенный взмах рукой в сторону окна.
– Вы всегда можете остановиться в Анкора-парке.
– О, я… не хочу обременять своим присутствием…
Надия улыбается:
– Ерунда, уверена, вы меня не стесните.
Закусив нижнюю губу, смотрю себе под ноги.
Да, погостить у Надии было бы очень даже неплохо, вот только у нее в доме на каждом углу якоря.
– Я бы придержала ваше приглашение на потом, если вы, конечно, не против, – говорю я и беру стаканчик с кофе двумя руками. – Лондон зовет.
Надия, поджав губы, кивает.
– Понимаю.
Мы смотрим друг другу в глаза, я начинаю нервничать, такое ощущение, что еще секунда, и у меня выбьют почву из-под ног.
– Послушайте, Надия. – Я понижаю голос. – Чарнел-хаус… Пожар, все прочее, мой отъезд… Вы еще планируете…
– О, насчет этого даже не беспокойтесь, – уверенно говорит Надия. – Пожар – это всего лишь небольшая заминка. Он нас притормозит, но не остановит. – Она глубоко вздыхает. – И, Беккет, я понимаю. Понимаю, почему вы решили уехать. Знаю и ценю, что вы пытались сделать, несмотря на то что не все в нашем городе встретили вас с распростертыми объятиями.
– Мне жаль, если я вас разочаровала.
Надия тихо смеется:
– Вы меня вовсе не разочаровали. Начнем с того, что Линн Уайлдинг, похоже, очень к вам привязана.
Когда Надия упоминает имя Линн, у меня сжимается сердце, и я вспоминаю о своем телефоне в сумке. Он все еще выключен и накапливает непрочитанные сообщения.
Прогоняю эти мысли прочь.
– Знаете, думается мне, что Джульет тоже очень даже по-дружески ко мне относится.
Оглядываю зал и вспоминаю, как Джульет выступила против мужа в мою защиту. А она тем временем стоит с посетителем возле окна в дальней от нас стороне зала и любуется рассветом.
– Ах да, – соглашается Надия, – у нее золотое сердце. Муж у нее, правда, человек… сложный.
Мы какое-то время обе смотрим на Джульет. Солнце восходит, и кафе наполняется его светом.
– Этой ночью был такой шторм, просто ад кромешный, – говорит Надия, глядя на море. – По всему побережью оползни, и на дорогах тоже та еще ситуация. А теперь смотрите – тишь и благодать.
Джульет возвращается к кассе и машет нам рукой.
Надия машет ей в ответ и обращается ко мне:
– Что ж, солнце встало, пора двигаться дальше. Бон вояж, дорогая.
Она раскрывает мне свои объятия, и мы обнимаемся, но не формально, а как близкие друзья. В этот момент я понимаю, что меня уже очень давно вот так по-настоящему никто не обнимал.