Сладкая штучка

Пер-вер-сия. Интересно, что это за слово.
– Ты действительно хочешь знать мое мнение? – спрашивает папа.
– Конечно, конечно хочу.
– Так вот, мы должны отослать ее из дома. В школу-интернат. Куда-нибудь на другой конец страны. Иначе у нее никогда мозги на место не встанут.
– Гарольд… нет… – Мама начинает плакать. – Я тебе не позволю, она – все, что…
Слышу, как папа идет через кухню. Останавливается, наверняка рядом с мамой, наверняка теперь они стоят лицом к лицу.
  
– Ты хотела сказать – она все, что у тебя есть?
– Нет, не это… я просто… Прошу, не надо, не поступай так со мной, с ней.
– Я принял решение. Утром сделаю несколько звонков.
Смотрю вниз сквозь деревянные перила на телефон в холле.
Они собираются отослать меня из дома? В школу-интернат? Мне, наверное, должно быть из-за этого грустно, но я не грущу. Я хочу уехать. Я ненавижу это место.
– Ты винишь меня, да?
Это снова мама.
– Тебя? За что? – спрашивает папа.
Мама отвечает срывающимся от слез голосом:
– За то, что больше не могу иметь детей. За то, что не подарила тебе сына.
И снова надолго становится тихо. Но тишина неприятная, в такой тишине обычно происходит что-то плохое.
А потом папа отвечает:
– А почему я не должен винить тебя? – Голос у него равнодушный, и от этого даже как-то жутко становится. – Это твоя матка.
  
2023
 
17
Баронесса, закутанная в роскошную серую шаль, грациозно и плавно, словно кошка, спускается по ступеням своего особняка в георгианском стиле.
Завидев меня, здоровается:
– Доброе утро, Беккет.
– Вы расстроены из-за меня? – спрашиваю я, пока она идет по гравийной дорожке мимо высокой, покрытой лишайником статуи древнего воина. – Но в свое оправдание я…
– Все хорошо, – перебивает баронесса и останавливается рядом со мной. – Я понимаю. Правда понимаю. Эта приключившаяся в пятницу вечером, скажем так, потасовка… Не стану притворяться, будто, услышав о ней, пришла в восторг. Но у меня был опыт общения с человеком, о котором идет речь, и он показался мне малоприятным.
– Малоприятным? – переспрашиваю я и засовываю руки поглубже в карманы пальто. – На мой вкус, определение малоподходящее.
Баронесса сдерживает улыбку:
– Ну еще бы. Кофе?
Спустя пять минут мы, каждая с чашечкой кофе в руке, стоим на мощеной террасе с видом на обширные земли Анкора-парка и наслаждаемся необычно ярким для зимы солнцем.
Поместье Надии расположено высоко над Хэвипортом, с северной его стороны. Отсюда отлично просматривается весь город и холмистый рельеф сельской местности, даже видна черная полоска Ла-Манша. Наверняка, когда баронесса с такой высоты оглядывает свое поместье, ей кажется, что она все держит под контролем. Ни дать ни взять королева в своем замке.
– Мне нравится ваш дом, – говорю я, отпив маленький глоток кофе. – Просторный.
– Двадцать шесть комнат, если быть точной.
Я оборачиваюсь и смотрю на гостиную, через которую мы прошли на террасу. Высокий золоченый потолок, рояль, на стенах – портреты предков.
Мне становится интересно: баронессе когда-нибудь бывает одиноко? А когда она поздно вечером проходит мимо одного из этих портретов, ей не кажется, что за ней кто-то наблюдает?
– Конечно, дом слишком велик для меня, – замечает Надия, словно прочитав мои мысли. – Но он мне дорог, я его очень люблю.
Я снова смотрю на сады. В центре идеально ухоженной лужайки мирно журчит каменный фонтан. Струи воды сверкают на солнце. В основании фонтана вырезаны три якоря.
– Тот, кто спланировал это место, определенно вдохновлялся связанными с морем образами, – говорю я, указывая на фонтан.
Надия отпивает глоток кофе.
– В доме еще несколько. Отсюда и название.
– О… о да. – Я подавляю зевок. – А я зову себя писательницей.
– Анкора – это латынь, – поясняет Надия и указывает в сторону города за холмами. – Если будете повнимательнее, увидите – в Хэвипорте они повсюду: на нашем геральдическом щите, на гербе школы, ну и так далее.
– И каково его значение, помимо очевидного?
– Якорь – символ надежды, особенно в христианской системе взглядов. Надежды и спасения.
Я вспоминаю, что сказала Надия при нашей первой встрече.
Гарольд, он был символом надежды, а у нас тут в Хэвипорте с надеждой на будущее не очень-то хорошо.
Отвернувшись от Надии, смотрю на лабиринт из живой изгороди за садами и думаю о гербе школы. Вспоминаю, что почувствовала, когда на прошлой неделе впервые прошла мимо него.
Якорь не ассоциируется у меня с надеждой. Он подталкивает меня к мыслям о чем-то тяжелом и ржавом, о том, что тянет тебя на дно, держит под водой, пока ты не утонешь в собственных страхах.
– Кстати, – продолжает Надия у меня за спиной, – я в пятницу говорила со своим агентом по недвижимости, процесс продажи запущен и идет полным ходом.
Густая глубоководная слизь сочится из разрушенной стали.
– Что?.. О да, это хорошо, спасибо.
– И план относительно детского приюта тоже. Я связалась с подрядчиками, так что, как только сделка по продаже будет завершена, мы в кратчайшие сроки отремонтируем ваш старый дом.
Маленькая девятилетняя Беккет выглядывает из кабинета моего отца.
У нее выпученные белые глаза, слишком большие для моего лица.
Она похожа на паука.
Я не могу спать в темноте. А ты?
– Беккет? – Надия прикасается к моему плечу, и я мгновенно возвращаюсь в реальный мир. – С вами все в порядке?
Я встряхиваю головой:
– Да… да, все прекрасно, просто… залюбовалась вашим лабиринтом.
– Согласна, он производит впечатление. – Надия вздыхает. – Знаете, я за все эти годы научилась жить с мыслью, что никогда не стану матерью. Но с одним ничего не могу поделать – постоянно представляю, как бегаю там с парочкой своих малышей, мы счастливы и хохочем как сумасшедшие.
Чуть запрокинув голову, смотрю на ряд высоких окон в великолепных рамах, который тянется вдоль всего первого этажа.
– А вы никогда не думали о том, чтобы открыть детский приют здесь, в этом доме? – спрашиваю я, прикрыв ладонью глаза от солнца. – Тут вы могли бы приютить половину населения Хэвипорта.
– Если коротко – да. Но Чарнел-хаус больше подходит для задуманного мной проекта. И по площади, и по атмосфере. Есть в нем какое-то особенное очарование, вы со мной согласны?
Я смотрю на свой кофе и представляю родительский дом.
Стоит на своем углу и постепенно ветшает.
– Пожалуй, да.
– Кроме того, Эндрю незадолго до смерти попросил меня позаботиться о том, чтобы однажды Анкору открыли для гостей нашего города. Он хотел, чтобы это поместье стало местом притяжения для туристов.
– И вы выполните его просьбу?
– Со временем обязательно. Но пока буду двигаться пошагово от одного проекта к другому. И кстати, у вас-то как успехи?
Нервно хмыкаю:
– Я что, теперь один из ваших проектов?
– Можете это и так назвать, – с теплой, почти материнской улыбкой отвечает Надия. – Ну же, выкладывайте. Как вы?
– Хотите знать, чем я занята, кроме нанесения увечий местным и участия в заварушках?
Надия приподнимает брови, изображая, будто удивлена таким моим наглым ответом.
– Я лишь интересуюсь, как вы осваиваетесь в Хэвипорте, как вам живется в родительском доме. Удалось вспомнить что-нибудь о прежней жизни в нашем городе?
– Вообще-то, да. – я вспоминаю о найденных в кабинете отца бумагах и о его желчных пометках на полях моего рассказа. Это мой воображаемый друг подтолкнул его к насилию. – Но все эти воспоминания безрадостные. Пока что.
  
Надия на секунду задумывается, а потом спрашивает:
– Вы всё?
– Что – всё?
Она показывает на чашку у меня в руке.
– Ах да. Спасибо.
Надия берет у меня чашку, ставит ее на ближайшую скамейку и указывает на дом.