Год 1991-й. Вторая империя (СИ)

— Кто там, Наталинька? — из глубины квартиры старческим голосом спросил местный Лев Гумилев.
— Позвольте представиться, — громко сказал я, приподняв шляпу. — Сергей Сергеевич Серегин, Адепт Силы и Порядка, самовластный князь Великой Артании и Император Четвертой Галактической империи, а также мои спутники и спутницы: Адепт Хаоса Кобра, она же Гроза Драконов и Темная Звезда, и Лев Николаевич Гумилев с супругой из прошлого для меня мира восемьдесят пятого года. Не удивляйтесь их видимой молодости: полтора месяца в руках моих врачей были потрачены не напрасно. Мертвых у нас оживлять не умеют, а вот остальные болезни человеческого тела вполне исцелимы.
  
Местная Наталья Викторовна перевела взгляд на меня и ошеломленно произнесла:
— Да, Лев, этот человек действительно в точности похож на господина Серегина, и выглядит он точно так же, как в тот момент, когда выворачивал наизнанку гражданина Хасбулатова.
— Так! — из глубины квартиры воскликнул местный Лев Гумилев. — Это решительно интересно! Зови их сюда. Хоть кто-то из сильных мира сего посетил мое скромное жилище, пусть даже на излете моей жизни.
Это квартира принципиально ничем не отличалась от той комнаты в коммуналке, где мы застали предыдущую версию этой семьи. По крайне мере, в гостиной главными элементами интерьера были шкафы и стеллажи до потолка, заполненные книгами. Сам хозяин сидел в глубоком кресле и смотрел на меня пронзительным взглядом человека, которому уже ничего не страшно на пороге Вечности.
— Добрый день, Лев Николаевич, — сказал я. — Извините, что далеко не сразу посетил ваше обиталище, ибо понадобилось некоторое время, чтобы навести порядок в нашем общем богоспасаемом отечестве и устрашить разных уродов, мечтающих о тухлом.
— Добрый день, господин Серегин, — ответил хозяин дома. — Я вас, конечно, извиняю, только вот стоило ли это наведение порядка ваших хлопот? Ведь наша русская суперэтническая система в настоящий момент существует уже шестьсот лет, а потому находится в фазе надлома, после которой ее не ждет ничего, кроме инерционной фазы, обскурации и гибели. Безобразнейшие события последних восьмидесяти лет только подтверждают это соображение. Печально сознавать, что живем мы в те годы, когда уже видно начало конца.
— Ой, не скажите, Лев Николаевич, — хмыкнул я. — Шестьсот лет исполнилось с момента пассионарного толчка имени князя Александра Ярославича Невского и султана Османа Челяби. Однако этим событием история пассионарного этногенеза не заканчивается. Веке так в восемнадцатом хорошенько тряхнуло по линии Лондон-Париж-Берлин-Петербург, из-за чего Европа на двести лет вскипела ожесточенными войнами, причиной которых были конфликты между народами, а не споры феодалов за территории и права наследования. Совсем другой, знаете ли, масштаб противоборствующих армий и ожесточенность сражений. А в этом я разбираюсь, ибо специалист. Вторая половина восемнадцатого века — это на четыреста лет позже Куликовской битвы, ознаменовавшей конец инкубационной фазы предыдущего толчка. В России это явление было не так очевидно, потому что наложилось на не до конца иссякшие старые дрожжи, а вот взрывной рост британского могущества в восемнадцатом-девятнадцатом веках, Великую Французскую Революцию и интеграционные процессы в немецких землях, закончившиеся образованием Германской империи, не заметить просто невозможно. Впрочем, у нас тоже до определенного момента центром государственной активности была Москва, и даже столицу туда вернули сразу после смерти Петра Великого, но потом, при Елисавет Петровне и позже, вдруг необычайно забурлил Петербург. То, что при жизни царя-реформатора делалось по его личной прихоти и с изрядным административным принуждением, потом вдруг обрело собственный источник энергии, отчего поперло и ввысь, и вширь. Смотрите, Лев Николаевич — как говорится, картина маслом.
— Да уж, — вздохнул Лев Гумилев за номером два, — и не поспоришь. С такой стороны на эти процессы я не смотрел, а потому так называемую Октябрьскую революцию посчитал началом фазы надлома…
— Октябрьская революция, — сказал я, — имела ту же природу, что Великая Революция во Франции. Если этническая система в своих народных массах вырабатывает значительные количества пассионарной энергии, а вмещающие её государство не способно использовать ее для созидательного строительства или завоевательных походов, то случается социальный взрыв, своего рода политический Чернобыль. От знакомства с Людовиком Шестнадцатым Патрон меня миловал, а вот Николай Второй известен мне в тех экземплярах: четвертого, четырнадцатого и восемнадцатого годов. Человек он неплохой, и нельзя сказать, что глупый, да только вот самостоятельности и внутреннего стержня, необходимых любому правителю, в нем нет от слова совсем. Именно поэтому вертели последним русским царем, как хотели — и Великие дядья и Витте с камарильей франкобанкиров, и собственная супруга с матерью, и «чудесный» старец Распутин. При этом, как отмечали современники, Николай Второй обычно соглашался со всеми своими конфидентами, отчего реформы осуществлялись в неправильном направлении, союзы заключались со злейшими врагами, войны исправно проигрывались, а народ нищал и набирался злобы. В результате такой политики в самых широких кругах российского общества нарастало ощущение, что так дальше жить нельзя, но вот мнения по поводу того, как жить можно и нужно, у каждого были свои. Это и есть самая настоящая революционная ситуация, а совсем не то, что под этим понятием подразумевали Маркс, Энгельс и Ленин. В Советском Союзе накануне девяносто первого года картина была похожей, хотя никакого конфликта производительных сил с производственными отношениями не наблюдалось и в помине. Во избежание больших человеческих жертв менять надо таких правителей с максимально возможной скоростью.
— Интересная идея, — хмыкнул Гумилев-второй, — и что же, вы думаете, если бы вместо Николая Второго на троне сидел более компетентный правитель, то никакой революции и не случилось бы?
— Это не просто домыслы — мне достоверно известны два мира, в которых на рубеже русско-японской войны пришельцами из мира будущего была осуществлена смена караула в Зимнем дворце, — сказал я. — В одном случае новым царем стал брат Николая Михаил, а в другом на трон взошла его сестра Ольга. И в том, и в другом мире, и в двадцатых годах двадцать первого века, Российская империя по-прежнему живее всех живых, и правят в этих государствах прямые потомки Михаила и Ольги. Такой вот наглядный урок о роли личности в истории.
— Неужели? — удивился хозяин дома. — Ни за что не поверю в такое, пока не увижу собственными глазами.
— Нет ничего проще, — ответил я. — Если хотите, могу взять вас за руку и отвести и в тот, и в другой мир, и вы сами убедитесь в истинности сказанного. А факты, как говорится, вещь упрямая.
— Туше! — воскликнул Гумилев-второй. — Вы, значит, бьете несчастного Николая по голове табакеркой и говорите его преемнику: «хватит ребячиться, ступайте царствовать»…
— Никаких табакерок в этом деле быть не могло, — отрезал я. — Николай все же не идиот, и не маниакальный властолюбец. А еще он хороший семьянин, который любит жену и детей, поэтому, стоило рассказать ему о Ганиной Яме и что надо сделать, чтобы туда не попасть, как он сразу и по доброй воле соглашался на рокировку с подстраховкой. Уламывать на это Лису-Алису было гораздо сложнее.
— Да, — подтвердил Гумилев-первый, — в четвертом году Сергей Сергеевич обменял Николая Второго на троне с братом Михаилом, а в четырнадцатом тот подал в отставку, уступив трон дочери Ольге. Должен сказать, что с двумя этими бывшими царями я знаком лично, потому что проживают они в том же райском месте, где я проходил лечение от старости и всех болезней. В восемнадцатом году трон от этого семейства уже уплыл, поэтому господин Серегин просто изъял всех его членов из мест заключения, определив каждого в самое подходящее для него место. Михаил Александрович и вдовствующая императрица Мария Федоровна, например, поступили к нему на службу. Николай Александрович с супругой и дочерьми по собственному выбору убыл в эмиграцию в один отдаленный мир Каменного века, где обосновалось русское прогрессорское государство Аквилония. Там согласились принять их как простых граждан, которые пилят дрова и ходят на охоту, и не поминать прошлого. Остальных Романовых распихали по резным углам Мироздания, где они и сами будут в безопасности, и не смогут ничему навредить…