Дорогуша: Рассвет

– Шесть лет, – проговорила я. – Это, кажется, деревянная свадьба?
– Я не знаю, – сказала она.
– Деревянная фигурка для сада или еще какое-нибудь садовое украшение?
– Он не любитель украшений. Мне от мамы досталась целая коллекция разных фарфоровых штучек, но выставлять их на видное место мне не разрешается.
– Не разрешается?
– Да ну, это всего лишь кучка балерин с отколотыми пучками. Я в них в детстве играла, как в куколки. Мама покупала мне по одной за каждый сданный экзамен.
  
Я по-настоящему хороша в нескольких вещах: умею защищать беззащитных, не выходить из роли нормального человека, которого можно пускать в приличное общество, и легко угадываю в людях уязвимость. Я угадываю ее так же безошибочно, как запах дерева карри в саду, полном роз. От Марни уязвимость исходила буквально волнами.
– Ты уверена, что это не Тим заставил тебя бросить танцы?
Она одновременно нахмурилась и рассмеялась.
– Да нет же, это был мой выбор. Но вообще он прав: зарплата там просто отстой. – Она погладила себя по животу. – Я ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Прекрасный дом, стабильная работа, и к тому же вот-вот родится здоровый малыш…
Дедушка заставил Медовый коттедж чучелами животных. Ласки, горностаи и крошечные птички, которых он сшибал с деревьев из пневматики. Бабуля их терпеть не могла. Говорила, что у них такой вид, будто они бесконечно страдают от боли. Сама она любила заварочные чайники «Каподимонте», амуров и фарфоровые розочки, но хранила все это завернутым в пузырьковую пленку в коробках, потому что «они только и делают, что бьются».
– По-моему, надо выставить твоих балерин на всеобщее обозрение, – сказала я Марни, собирая ванильную лужицу блином.
– Да ладно, ерунда, – сказала она и снова поковырялась в салате.
Я собиралась спросить, что значит «ерунда», но она пронзила вилкой латук и перескочила на другую тему:
– Так ты и после рождения ребенка планируешь жить с родителями Крейга?
Я не успела рта раскрыть, как ее телефон снова заверещал.
– Аюшки, зай… А, да, конечно, заскочу… хорошо… ага, все еще с Рианнон. О, здорово. Ага, ладно. Спасибо, мой хороший, увидимся. Я тебя люблю… Пока.
У меня брови полезли на лоб от изумления.
– Надо купить картошки. Так на чем мы там остановились?
– На том, что мы с тобой разговаривали, а тип, с которым ты спишь, позвонил тебе два раза, и оба раза – ни о чем.
Она продолжала хрустеть салатом. Мы сидели и молча смотрели, как мамаши сражаются с колясками, их дети скачут туда-сюда, старые друзья встречаются и обнимаются. За соседним столом папа обсуждал с двухлетней дочкой выбор, представленный в меню, как будто учил ее читать. Когда им принесли еду, он нарезал жареную картошку на ее тарелке и показал, как на нее следует дуть. Девочка не захотела есть сама и потребовала, чтобы он ее кормил, поэтому одной рукой он пользовался, чтобы поесть самому, а второй закладывал еду в рот ребенка.
Спустя некоторое время наш разговор возобновился, и нам снова было легко друг с другом: я рассказывала про ЖМОБЕТ и умоляла, чтобы Марни в следующий раз пошла туда со мной и защитила меня от промывания мозгов их насильственной добротой. Я стала рассказывать ей про смешные прозвища, которые всем им придумала…
И тут ее телефон зазвонил снова. Я увидела на экране: звонит Тим. Марни состроила извиняющуюся гримасу.
– Это последний раз, обещаю… Да, милый… ага, думаю, да… О, здорово, молодец… да, по-моему, это классная м…
Я выхватила телефон у нее из руки и нажала на кнопку отбоя.
Марни вспыхнула и вцепилась в телефон.
– Ты что? Зачем?!
– Ну, во-первых, затем, что это невежливо – отвечать на звонки во время разговора…
– У него перерыв на обед! В другое время он мне не сможет позвонить!
– …а во-вторых, твой муж ведет себя как невозможно унылое говнище.
Она перезвонила ему и следующие десять минут без передышки извинялась и на профессиональном уровне сносила его вонь и истерику, пока я доедала торт и допивала чай. Вернувшись за стол, она медленно выдохнула.
– Вроде ничего. Обошлось.
– Слава тебе господи, – сказала я, не переставая жевать. – А то я так волновалась.
– Рианнон, зачем ты это сделала?
– Затем, что ты делишь постель с врагом. И я решила вмешаться.
– Пожалуйста, никогда больше так не делай.
Повисло молчание.
– Эллисон, воспитательница из Прайори-Гарденз, длительное время подвергалась домашнему насилию.
– Я НЕ ПОДВЕРГАЮСЬ ДОМАШНЕМУ НАСИЛИЮ! – закричала Марни.
Несколько человек оглянулось. Она втянула плечи.
– Я и не говорю, что ты подвергаешься.
– Ты просто его не понимаешь. У меня все в порядке.
– А ты объясни мне. Попробуй – вдруг пойму?
Марни нахмурилась.
– Вообще-то это вообще не твое дело.
– Два «вообще».
– Неважно.
– Покажи мне свой телефон.
– Что?
– Покажи мне телефон.
– Нет.
Я снова выхватила трубку у нее из рук, и Марни попыталась отнять ее обратно.
– Рианнон, отдай! Сейчас же верни мой телефон!
– Люди добрые, к беременной пристают! – заорала я, и еще несколько человек оглянулось посмотреть, как я отбиваюсь от приставаний, но во всем кафе не нашлось ни одного человека, которому стало бы по-настоящему интересно. Очень типично. Беременные почти невидимы человеческому глазу.
На заставке у Марни стояло совместное селфи с Тимом. Она улыбалась, а он стоял у нее за спиной и обнимал – как будто пытался задушить. Хмм, по-арийски привлекательный, но, на мой вкус, уж слишком живой. Я заглянула в историю звонков и сообщений и, утвердившись в своих подозрениях, вернула телефон. Щеки у Марни пылали, она подхватила куртку и торопливо ее натягивала.
– Пятьдесят семь звонков. За два дня. И при этом вы с ним живете вместе.
Она на меня даже не взглянула. Перекинула ремешок сумки через плечо и выбралась из-за стола.
– Сто семьдесят шесть сообщений за неделю, – крикнула я ей вдогонку, пока она ковыляла – на максимальной возможной скорости – прочь из кафе.
Она резко обернулась.
– И что? Он обо мне заботится. Я тебе говорила!
Мы зашли на эскалатор.
– То, что вы женаты, еще не означает, что ты ему принадлежишь. Такое только в песнях дурацких панк-рокеров бывает!
– Он не твой дедушка, понятно? И не тот тип из Прайори-Гарденз. Он служил и любит, чтобы все было как следует, – и немного за меня волнуется, вот и все. Я его понимаю. Понимаю, почему он такой, и мне с ним нормально. Я его люблю. Все, разговор окончен.
– Нет, не окончен. Это он заставил тебя уйти из балета?
Она не ответила.
– Он тебя бьет?
Я пыталась придумать что-нибудь поддерживающее, что говорят женщинам в подобных ситуациях, но ничего не приходило в голову. Передо мной были лишь ее глаза – сухие, потому что она не позволяла им наполниться слезами, и я не видела иного способа помочь ей, кроме как отправиться прямиком на пластмассовую фабрику и анально изнасиловать каким-нибудь острым предметом это мерзкое чмо, больше всего напоминающее лоток для кошачьего туалета.
Марни зашагала вниз по эскалатору.
– Эй, а мне что теперь – на автобусе домой ехать? – крикнула я ей вслед.
Она дождалась меня внизу. Я спустилась и молча встала с ней рядом.
– Он меня не бьет. Честное слово. Я нужна ему. Но я больше не хочу об этом говорить, хорошо? Я тебя очень прошу, пожалуйста. – Она понизила голос до шепота. – Просто побудь сегодня моей подругой.
Почему-то слово «подруга» на меня подействовало. Я не хотела, чтобы она уходила, и не хотела, чтобы она злилась. Я хотела и дальше быть ее подругой.
  
– Давай куда-нибудь сходим, хочешь? Например, в музей?
– Почему в музей?
– Когда я была маленькой, мы с другом всегда ходили в музей. Давай, а?
Она взглянула на телефон, и я опомнилась:
– А, извини. Во сколько Геббельс велит возвращаться в Шталаг?