Когда музыка затихнет (ЛП)

— Нет, — сказал Джейк скрипучим голосом — совсем не похожим на свой. — Нет, нет, нет…
— Вот блядь, — простонал Деррик.
— Что? — спросила Лорен.
— Тела. Минимум два. Блядь. Смотри. — Он прижал указательный палец к стеклу.
Он был прав. В сточной канаве лежало два мёртвых тела, конечности — такие же бесполезные, как тряпичные руки-ноги пугала. Я увидел лицо, смотревшее на меня — пустые чёрные провалы глаз, раскрытый рот, застывший в посмертном ужасе. Жуки ползали по трупам.
  
— О, — сказала Лорен. Голос у неё был ещё хуже, чем у Деррика. — О. О нет. О, чёрт.
— Иди сядь, — сказал я ей.
— Чёрт, — повторила она, но не двинулась с места.
— Серьёзно, Лорен. Иди сядь.
— Я не хочу сидеть. — Она всё смотрела на тела в канаве, не оборачиваясь. — Я ничего не хочу, Том.
Мы все давали трещину. Медленно… медленно…
Я увидел свою машину напротив. Гигантские жуки ползали по ней, двигаясь с вялостью крабов. Мне казалось, некоторые из них уже внутри.
В голове у меня прозвучал голос Билли Бинса: Помогите.
В голове прозвучал голос мамы: И ты, Томми…  — и затих.
— Всё ещё слышу, — сказала Кэти с другого конца зала, по-прежнему разглядывая акустические плиты потолка. — Словно что-то движется прямо с той стороны этих плит.
— Это невозможно, — сказал Скотт.
— Я тоже слышу, — сказал Виктор. Теперь он тоже смотрел вверх.
Скотт покачал головой. Он смотрел в потолок, но, видимо, ничего не слышал.
Я взял Лорен за руку и повёл её обратно на табуреты. Она пошла безропотно. Деррик и Джейк остались у окна, смотреть в эту кошмарную темноту. Луны не было вовсе.
— Ладно, да, — сказала Тори. Она тоже смотрела в потолок. — Слышу. Оно там что-то делает, точно.
Я прислушался… и мне тоже показалось, что слышу, — и именно так, как описала Кэти Боуман: тихий скрежет, смутно металлический, совсем близко к поверхности потолка. Ничего над нашими головами, кроме залитой дёгтем бетонной крыши, брусьев, балок и стропил, утеплителя, акустических плит…
Но одним летом я работал на стройке — отец считал, что мне это полезно, — и я знал, что там есть ещё кое-что.
— Воздуховоды, — сказал я.
Виктор опустил голову.
— Нет, — поправил я себя, показывая на потолок. — Вентиляция. Вентиляционная система.
— О, — сказал Скотт. И тут до него дошло. — О, чёрт.
Потребовалось пару секунд, чтобы разглядеть одну из решёток высоко на стене у потолка: хлипкий металлический прямоугольник. Таких было немало вдоль стен и в самом потолке. Ты бы никогда их не заметил, если бы не искал специально, но сейчас они, казалось, светились, как афиши перед театром. Куда ни посмотришь — ещё одна.
— Ладно, ладно, — сказал Скотт. — Спокойно. Всё нормально. Справимся. Ничего страшного. — Он снова нырнул за стойку и на секунду я ожидал, что он поднимется с дробовиком. Вместо этого он появился с мотком серебристой клейкой ленты. — Просто заклеим вентиляционные отверстия.
— Лентой? — сказала Лорен. — Думаешь, лента их остановит?
— Может, лента и не понадобится, — сказал я. — Они могут вообще не пролезть через вентиляцию. Это просто мера предосторожности.
— Мне это не нравится. — Она посмотрела на стойку. — Мне вообще ничего здесь не нравится.
Она говорила уже не своим голосом. Но с учётом обстоятельств это, пожалуй, было ожидаемо — или хотя бы оправданно. Я ничего не сказал. Вместо этого подтянул табурет к ближайшей решётке на стене и взобрался на него. Скотт подошёл сзади и протянул мне моток ленты.
Я оторвал кусок ленты. Прислушиваясь, я слышал, как по жестяным воздуховодам ко мне катится тихий гул крыльев. Мне казалось, я даже чувствую дуновение, создаваемое двумя парами крыльев.
Это в голове. Просто сделай это.
Я заклеил решётку. Потом перешёл к следующей и заклеил её тоже. До поры до времени всё шло нормально — пока я не добрался примерно до середины периметра зала: я уже был готов прилепить кусок ленты к очередной решётке, когда между прутьями вдруг высунулась одна из тех тонких, как кости, ног и принялась жутко молотить в воздухе. Я вскрикнул и чуть не потерял равновесие на табурете — если бы Скотт и повар в фартуке не поддержали меня.
— Не могу, — выдавил я, горло схватило.
— Давай, — сказал Скотт.
Я глубоко вдохнул и прилепил кусок ленты на дёргающуюся ногу, прижав её к решётке. Нога колотилась и пульсировала под лентой. Силища была невероятная. Быстро я заклеил остальные решётки, а потом прошёл в туалет, где меня вырвало тонкой зеленоватой верёвкой.
На миг я оказался в контактном зоопарке в Уайт-Марше — вместе с родителями. Мне десять лет, звери наводят скуку… а потом на сцену выходит старый блюграсс-ансамбль. Один музыкант включил гитару из сигарного ящика и играл слайдом, и я застыл у эстрады, заворожённый. Зажатые струны были такими полными, грязными и тёплыми, что я чувствовал их привкус кислоты на задней стенке глотки. Каждый удар бочки отдавался в груди; каждая нота, извлечённая из контрабаса, была как маленький взрыв в самом центре души.
Когда я снова открыл глаза, я смотрел на свою рвоту в унитазе. Трясясь, открыл дверь туалета — и обнаружил Тори, Кэти и Деррика.
— Ты тормозишь очередь, Холланд, — простонал Деррик из конца.
Вернувшись в зал, я обнаружил, что Скотт налил мне ещё скотча. Интересно, насколько разумно напиваться в ситуации, когда от этого зависит само наше выживание… но потом я подумал: А, плевать. Если суждено умереть — умру пьяным.
Виктор придвинул табурет к витринному стеклу. Сейчас он сидел, глядя на жуков и на бесконечную черноту за ними. Я подошёл к нему и удержал себя от желания положить руку на плечо старику.
— Они не только внизу, — сказал он. — Они и наверху тоже. Иногда тучи расходятся, и я вижу луну. Но луна… она вся в маленьких чёрных пятнышках…
— Жуки, — сказал я.
— Не жуки.
— А кто?
— Это шторм, Томми. Это то, что я слышал в шторме. Помнишь, я рассказывал тебе? Такое далёкое трепетание? Это всё время были они. Высоко в воздухе, сразу за побережьем. Ждали.
Смутно я помнил, о чём он говорил… но так, как мы помним отдельные обрывки снов.
— Что с ними делать? — спросил я. Вопрос был серьёзным.
Виктор только засмеялся.
— Вопрос, мой хороший мальчик, в том, что они будут делать с нами.
Ответ мне не понравился. Я так ему и сказал.
— Что ж, — сказал он, — думаю, уже не важно, что кто-то из нас думает. — Он посмотрел на меня. Глаза мутные и красные — казалось, вот-вот вытекут. — Вы Библию читали?
— Нет.
— Ну и ладно. Но про Апокалипсис слышали?
— Конец света? — сказал я. — Кипящие моря и чума? И как там в «Охотниках за привидениями»: «Собаки и кошки живут вместе» — вот это всё?
— Я никогда не был религиозным человеком, — сказал Виктор, — но всегда верил в Бога. Это понятно?
— Наверное.
— Я всегда верил в то, что нас судит высшая сила, и что нужно жить так, словно нас судят. Я всегда держался этого принципа, Томми. Видите ли, некоторые люди считают, что верить в высшую силу — наивно или это просто костыль. Но я не понимаю, что в этом плохого. Мне не нужны никакие костыли. Посмотрите на меня — я ни разу в жизни не опирался ни на какой костыль. Но думать, что где-то или что-то наблюдает за нами и судит наши поступки? Мне это нравится. По какой-то причине — нравится. Это не вопрос утешения. Это вопрос того, что мои поступки имеют смысл.
Последняя фраза отозвалась во мне. Я посмотрел через зал на Лорен — она играла в карты с Джейком и Скоттом. Левое веко дёрнулось.
И тут откуда-то сзади донёсся глухой гул. Сначала мне показалось, что это внутри — что я слышу, как мои кости рассыпаются и гремят, как игральные кости в расслабленном мокром комбинезоне моей плоти, — но когда Виктор подался вперёд на табурете и прижался лицом к стеклу, я понял, что он тоже слышит.
  
Я снова обернулся и уставился на Мейн-стрит… и увидел конус белёсого света, быстро пожирающего тьму посреди улицы. Рёв нарастал, пока я не смог безошибочно его опознать: машина на низкой передаче. Но не просто едущая…