Выход из тени (СИ)

А пока…
— Приходили из Козельская и Карачева, — сообщала мне жена, когда Беляна накрывала нам на стол.
— Карачева? — удивился я.
— Да. Воевода Вадим подчинил город себе, мол, это временно, пока монголы не уйдут. Но часть дружины Карачева ушла в Чернигов. Часть в Козельск. Люди в леса подались, — сообщала Таня.
— Это плохо, — сказал я.
Благоверная посмотрела с удивлением. И я решил объяснить.
  
— Это плохо, потому как Карачев — тоже крепость. Монголы станут там, сковырни их после. Опорой для них будет.
— Ну какие же крепости для степняков? Вон, сколько половцы городов не строили, а все едино — стойбища. Где скотину держать, лошадей? Да и степной человек волю любит, он не может в крепости, — говорила жена.
— Спасибо, Беляна. Мы сами далее. Иди, встречай мужа своего, Лавра. А то скоро снова уйдем мы в поход, — сказал я.
Более всего хотел остаться с Танюшей наедине. В походе измаялся. Это выверт сознания такой, что сразу после того, как опасность миновала, после боя, вдруг хочется близости с женщиной? Может быть таким образом, организм старается защититься. Дескать, ты хозяин чуть не помер, так что вот тебе изрядная порция гормонов — беги размножаться. А то убьют же, дурака, останешься без наследников.
И не объяснить, что Таня-то не праздная, что наследник уже развивается в молодом и крепком женском организме.
Так что… Я стал быстро раздеваться. Жена быстро сообразила, что к чему и разделась быстрее моего. Эх! Красотка! А после… Только через час мы продолжили разговор, уже за процессом приема пищи, успевшей остыть.
— Известно, чей тумен подошел к Козельску? — спросил я.
— Да и не подошел еще, ну или тогда не было монголов, как приезжал воевода Вадим. Тут, без твоего ведома, ему дали все бердыши и арбалеты, что к тому времени смастерили и которые прибыли из Брод, — сообщила Таня.
— Зря… Скоро прибудут почитай, что три сотни воинов, но неумелых. Им алебарды, то бишь бербыши-копья, самое то иметь. Ну да ладно. Козельску нынче может быть нужнее, — сказал я, поглаживая пока еще идеально плоский живот любимой женщины.
Нужно ее и других баб отправлять в Муром. Платить придется много серебра, но чтобы не было тут женщин, я готов на траты. На Муром, как я знал из прошлой истории, да и нынешние события на это указывают, монголы пойдут только в следующем году. Ну если этот год у ордынцев будет. Так что самое то переждать. Ну а серебра, или тканей на оплату, чтобы наши женщины нахлебницами не были, найдем. Придет только караван в Остров, там много чего взято.
— Не поеду! — только лишь я намекнул, как последовала острая реакция Тани.
— Придется, — сказал я, полагая уже завтра отправить кого-нибудь в Муром, чтобы окончательно приготовиться к приему людей.
А самому мне нужно отправляться под Козельск, да все досконально узнать, подготовить план помощи союзникам. Начинаются битвы. Что ж… Разве не к ним я готовился?
От автора:
Вражеские диверсанты, бывшие полицаи, «лесные братья» и бандитские шайки — вот с кем придется столкнуться майору Соколову. Попаданец в 1946-й год:  https://author.today/reader/514939
  
Глава 5
 
Ставка Бату-хана. Южнее Брянска.
1 июня 1238 года.
Выкрашенное золотой краской лицо, яркие, очерченные черной краской, брови и губы… Все еще могущий считаться молодым, этот мужчина выглядел безупречно, как и подобает хану. На обритом лбу желтой краской была нарисована звезда, а туго заплетенная коса, как признак благородства, спадала на плечи.
Его длиннополый халат из ярко-синего шелка стелился, словно морская волна, на огромный ковер, хорезмийский, с преобладанием орнаментов красного цвета, с высоким ворсом. Руки мужчины, с усыпанными кольцами пальцами, были величественно положены на спинки трона. И какое бы желание не было уцепиться в трон острыми длинными ногтями, руки лежали вальяжно, горделиво. Мужчина успешно сопротивлялся своим желаниям.
Он был не один, в шатре Бату собрались многие из Чингизидов, что отправились с ним, с Бату-ханом, с правителем Западного Улуса, исполнять волю Великого Хана. Они должны были завоевать все земли Великой Степи и выйти к морю. Родственники тоже сидели на стульях, но небольших и явно стоящих на две головы ниже, чем у хана.
А вот темники, не рода Чингизидова, стояли на ногах и позади ханов. Все взоры были уставлены на Бату, все ждали его слова. Но нет, не с трепетом, как было, когда Бату прошел с огнем по землям Волжской Булгарии, или когда пала Рязань. Сейчас они спрашивали с правителя, задавая неудобные вопросы.
Бату-хан сидел на военном курултае и словно никого и ничего не замечал. Вместе с тем, явив внешнюю невозмутимость, он впервые ощущал себя слабым человеком. Даже когда он шёл против своего отца, поддерживая деда — Чингисхана, — Батый чувствовал себя лучше, чем сейчас. Джучи умер. Бату не причастен к этому, но был готов убить отца, если бы такая задача была поставлена дедом, Чингисханом.
Причина внутреннего эмоционального шторма правителя крылась в том, что другие чингизиды уже в открытую говорили о слабости Бату-хана. Раньше подобные слова были немыслемы, а сам факт присутствия рядом с Бату богатура Субэдэя считался признаком удачливости, силы, правильности всего происходящего. Ведь великий багатур признавался самым верным последователем Чингисхана. Самым великим воином Степи. Но вера в старого темника резко пошла на спад.
— Где старик твой? — спрашивал у Батыя хан Берке. — Твой лучший темник разгромлен, и сейчас у него меньше десяти тысяч воинов. И не темник он вовсе. Как допустил Субэдэй смерть чингизида?
Старший брат Бату, Орда, посмотрел с негодованием на Берке. Но промолчал. Он всегда предпочитал молчать и не ввязываться в дела рода. Может потому и отдал добровольно Западный улус своему брату.
— Мы все войны, и все должны быть готовы умереть. А если кто‑то боится смерти, то он вовсе не воин и не достоен быть монголом, — сказал Батухан.
При этом он даже бровью не повёл, не посмотрел в сторону того своего родственника, который раньше и слова не посмел бы сказать. Да, если бы был здесь старик Субэдей, вряд ли бы осмелился кто‑либо обвинять Бату в том, что он плохо воюет. Столько побед было на счету богатура, сколько за свою жизнь большинству присутствующих на курултае не добыть.
— Мы уже потеряли многих воинов. И оказалось, что наши расчёты неверны. Мы не учли, что русские бывают разные: одни умеют достойно умирать, другие, оказалось, умеют сражаться. Достойно ли? Но нет такой хитрости в бою, что ведет к победе, которая не достойна, — мудро заметил ещё один чингизид, присутствующий в ставке Батухана, — хан Бучек.
— Тебе легко говорить! — взъелся на Бучека Берке. — Твоя добыча находилась на другом стойбище. А я только недавно отправлял караваны со взятым из Владимира туда, где Орда ощутила позор поражения.
Многие понурили головы. Позор… Он ведь сам по себе и не важен, как важны его последствия. Монголов всего-то в степи меньше миллиона, армия же состоит в большинстве из покоренных народов. А что, если они подумают, что монголы стали слабыми? Если нашлись те, кто может их бить?
Нет, бывали поражения и у монголов. Некогда немало проблем принес Чингисхану сын последнего шаха Хорезма Джелал-ад-Дин. Были у этого мстителя победы. Но монголы могли проиграть сражение, но всегда выигрывали войны и нещадно карали тех, кто осмелился сопротивляться.
Новости же о том, что русские напали на одно из крупнейших стойбищ монголов, где собиралась добыча, чтобы дождаться своих хозяев, будоражили всех и каждого. Захватчики жили в иллюзии, что лишь они могут быть хищниками, а другие — неизменно добычей. Но вышло иначе: добыча огрызнулась. Значит нужно эту дичь пристрелить.
  
Менять свои планы? Этого не хотелось. Тем более, что уже пришло время и по всем расчетам нужно было уходить на Восток в степь и готовиться к новой войне с Русью. На очереди южнорусские княжества и остатки половцев. И это нападение мешает планам.