Выход из тени (СИ)

— Не тебе меня осуждать, — холодно ответил Михаил, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Он уже приготовился отдать приказ своим охранникам вязать непокорного племянника.
Отчего-то Михаилу Всеволодовичу Черниговскому всё же нужен был явный повод — какое-то резкое действие со стороны Василько, чтобы открыто проявить своё истинное отношение. Он и знать не желал ни о каких Константиновичах. Кто они для него? Племянники? Да, но родство это было уже «третьей водой на киселе». В мире князей сила уже значила больше крови. За каждым дядькой должна стоять мощь, способная удержать земли и внушить другим страх перед посягательством. А если силы нет, то нет и права владеть уделами.
  
Именно так Михаил смотрел на своего племянника, особенно в свете борьбы за Северо-Восточную Русь и Владимирское великое княжение.
— Ну же, Василько, яви свою волю! Будь более расторопным, чем тогда, когда вёл дружину Владимирскую на Калку, — упрекнул Михаил с явной издёвкой в голосе. — Нападай на меня медлительный владимирец!
Эти слова ударили Василько в самое сердце. Всю жизнь ему придётся жить с тем, что когда-то, во время княжеского съезда, где постановили совместно бить монголов, он слишком медленно вёл владимирскую дружину к месту сражения.
Но он лишь исполнял волю старшего — своего дядьки, великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. И даже после смерти Юрия Василько не намерен был выдавать эту тайну, чтобы не запятнать память героически погибшего князя и его сыновей — всех, кроме Владимира.
Василько выдохнул, внезапно ощутив странное спокойствие. Он понял, что Михаил провоцирует его, но не решается схватить просто так, без повода, чтобы потом иметь возможность оправдаться перед другими князьями.
«А Даниил Романович наверняка задумается, — мелькнуло в голове у Василько. — Если Михаил так обращается с родным племянником, чего ждать от него галицко-волынскому князю, который и вовсе в дальнем родстве?»
— Ладно, садись и успокойся, — наконец произнёс Михаил, указывая на лавку, которую вместе со столом всегда перевозили для удобства князя в походах. — Я оставлю за тобой Ростов. Присоединяй к нему также Унжу и Городец. Но ты же понимаешь, что для этого должен сделать? Такие земли в кормление за просто так не дают.
Василько догадался, чего хочет его дядька. Все намерения были ясны, как день.
— А ты понимаешь, что если сейчас нападёшь на меня и на всех, кто давал клятву мне, то на Руси не останется силы, способной выбить ордынцев? Или ты это сделаешь? Но и ваших совместных сил с князем Даниилом Романовичем недостаточно! — резко ответил Василько.
— Разве это твоя забота? — усмехнулся Михаил Всеволодович. — Я оставляю за тобой Ростов. Ты пойдёшь туда и не будешь совать нос в мои дела. Можешь даже не являться, когда мне понадобится дружина, пришлешь воинов с тысяцким. Живи, плодись и размножайся, как Господь нам завещал.
Это была прямая насмешка, едва прикрытая благочестивой фразой. Жизнь, которую описывал Черниговский, годилась для купца или ремесленника, но никак не для князя, особенно такого, кто ещё недавно водил полки в бой.
Но Василько не вспылил. Он решил сыграть в игру, где победит тот, кто останется более сдержанным.
— То есть, дядька, ты мне предлагаешь поступать так же, как делал сам? Сидеть в своём тереме, смотреть, как степной враг убивает людей, которые клялись тебе в верности и которых ты обещал защищать? Хорошо же ты сидел в Чернигове! Может, рукодельничать научился?
Хлёсткий звук пощёчины разорвал воздух — звонкая оплеуха обрушилась на левую щёку Ростовского князя.
Мгновением позже тяжёлый кулак Василько встретился с челюстью Михаила Черниговского.
Князь-дядька упал с лавки, нелепо раскинув руки и задрав ноги. Тут же на Василько навалились охранники Михаила — четверо дюжих дружинников. Они прижали его к полу, но князь Ростовский не сдался без боя. Те немногие воины, что Василько взял с собой на переговоры, вступили в схватку и успели убить двоих охранников, прежде чем их обезоружили.
Пролилась кровь — алая, яркая, она пятнала доски пола, напоминая о том, как хрупка грань между словом и делом.
— Будь ты проклят, тот, кто начинает войну усобную, когда враг топчет русские земли! — кричал Василько, сплевывая кровь.
Когда Михаил пришёл в себя и Ростовского уже связали, черниговский князь поднялся, отряхнул одежду и подошёл к племяннику. Он начал бить его — не для того, чтобы научить разуму, как говорил, а, чтобы отомстить за позор. Ведь его ближние люди видели, как он упал, как дрогнули его колени. И теперь он избивал Василька до полусмерти, желая стереть следы своей слабости.
Удары сыпались один за другим, но в глазах Василько не было страха — только горькая усмешка. Он понимал: эта ссора — лишь начало. Междоусобные распри, старые обиды и борьба за власть могут погубить Русь не хуже ордынского нашествия. И если князья не научатся договариваться, то никакие дружины не спасут русские города от гибели.
Он видел тех людей, что сейчас переломили хребет монголам, он верил в них, но не в этого труса, который запыхался бить племянника.
  
Глава 18
 
Половецкая крепость.
10 июля 1238 года.
Нынешний военный совет выдался чересчур, просто невыносимо эмоциональным. Страсти в шатре кипели такие, что принимать в подобной обстановке качественные, взвешенные решения было попросту невозможно.
На повестке стоял лишь один, но острый вопрос: стоит ли нам прямо сейчас, развернув полки, бросаться выручать плененного князя Василько, или же нужно стиснуть зубы, немного обождать и попытаться вызволить его через переговоры. Поступали мысли и выкрасть, проникнуть в стан к Михаилу Черниговскому, как к врагу.
Если бы проклятых монголов не было поблизости, мы бы даже не стали учитывать этих заносчивых русских князей в своих раскладах — просто пришли бы и силой забрали своего. И эта новая, родившаяся в череде преодоления трудностей тенденция мне, по правде говоря, очень даже нравилась. Те люди, которые стояли плечом к плечу с нами в строю, проливая кровь — это были «наши» люди. А мы своих нигде и никогда не бросаем.
— Мы не можем сейчас воевать с русскими князьями, — жестко, пытаясь перекрыть гул голосов, рубя ладонью воздух, сказал я.
— А они с нами, значит, могут⁈ — взвился, чуть ли не срываясь на крик, воевода Вадим. Глаза его метали молнии, рука инстинктивно легла на рукоять меча. — Где был этот благостный Михаил Черниговский, когда Козельск харкал кровью, отбиваясь от монголов⁈ Где они все отсиживались⁈ Только ты и пришел, ты помог подготовить город. И мы выстояли. А потом и разбили самого Субэдея, пусть черви жрут его плоть!
— Да я и не призываю бить князьям поклоны! — не менее эмоционально, повысив голос, парировал я. — Но поймите вы, люди добрые, остыньте! Мы ведь главную силу, монголов, еще не разбили! Ордынские тумены стоят совсем рядом, только и ждут нашей оплошности. Как можно сейчас, новую смуту учинять⁈ На радость степнякам⁈ Хитрее, изворотливее быть надобно. Посеять сомнения в ближних князей.
Нужно было честно признаться самому себе: у меня у самого кулаки нестерпимо чесались. Господи, сколько же мы уже потеряли своих близких в этой мясорубке! Сколько страшного пережили, как голодали в осадах, как страдали, как решались на смертельные авантюры, побеждали вопреки всему и горько проигрывали… И всё это только ради того, чтобы теперь явился какой-то удельный князек, который благополучно отсиделся в своем Чернигове, палец о палец не ударил для общей победы, а теперь вдруг захотел подмять под себя всю истекающую кровью Русь? Разумеется, мириться с этим я не собирался.
  
Но когда у людей преобладают такие яростные эмоции, предлагать что-то дельное нет никакого смысла. Горячее сердце напрочь блокирует холодный разум.
Поэтому я просто круто развернулся и молча вышел из шатра в ночную прохладу. Мне нужно было сперва дать им остыть, выпустить пар, а самому — отдельно, в тишине обдумать, как выигрышно повернуть эту ситуацию, которая на первый взгляд казалась абсолютно проигрышной.