Кому много дано. Книга 4 (СИ)

Просто остекленевший взгляд в одну точку, как у жертвы гипноза.
Безумное, блин, чаепитие во Дворце Владык.
Я хлопаю в ладоши:
— Привет, родичи!
Хлопок вышел неожиданно громкий, а эффекта никакого. Сидят истуканами.
— Что, даже чаю мне не предложите?
…Не предложат. Зараза, ну что снова не так? Владык еле-еле раскачал, теперь эти.
— Ты не молчи как пень! Я же не могу один работать! — рявкаю в лицо Парфену, хватаю его за руку и плечо и пытаюсь потормошить.
  
Куда там.
Парфен вроде и мягкий, и рука теплая, и дышит — а тяжелый будто статуя, неестественным совершенно образом. Ладонь его от стола оторвать — невозможно.
Но Строганов все-таки поворачивает ко мне лицо — едва-едва, вполоборота только, — и говорит тихо, но веско:
— Пошел. Вон.
Ага, щас, размечтался.
Ору ему:
— Охренел, козлина? Я твои косяки, между прочим, пришел разруливать! И ты меня в этот мир сам призвал! Хотел эффективного наследника? Получи эффективного наследника, нах!
Может, его вилкой ткнуть? А что, вариант! Но это в крайнем случае…
— У тебя там все наверху развалилось, все разворовали! — давлю я. — Порядок навожу, как могу! И в колонии, и снаружи!
Строганов молчит. Наконец, дергает усом, шепчет:
— Это теперь неважно. Совсем.
— Да как бы не так!
Видимо, все же придется пустить в ход вилку.
— Нет, так. Убирайся вон, Егор Строганов. Я получил, что хотел — тебя. Закрыл обязательство перед родом. Теперь твое место наверху, а мое — здесь.
— Хрен тебе! Я обещал вас вытащить… ну, ее — точно.
Хватаю за руку Таисию — такая же неподвижная, тяжелая кисть, как и у Парфена.
— Угомонись, мальчик, — шепчет Парфен, — никого ты отсюда не вытащишь, ты не Рядник…
И тут я на напарываюсь на оживший, исполненный боли взгляд мамы Егора.
Лицо у нее по-прежнему замершее, застывшее, словно под кожей — маска. Но глаза! Точно стекло лопнуло — Таисия глядит на меня через глазницы в этой застывшей маске и мучительно шевелит губами, пытаясь что-то сказать.
— Что? — впиваюсь я в нее взглядом. — Что⁈
— Подменыш… прошу тебя — не трогай… его. Ты уже забрал… у нас… все. Пускай. Только — не его…
Я сначала, конечно, думаю, что она про Парфена, и недоуменно кошусь на его безразличную усатую рожу — что еще за неуместная супружеская жертвенность?
…Но Таисия смотрит мне за спину.
Оборачиваюсь.
Там за ширмой стоит диван, и от него доносится едва слышимый шорох. Решительно подхожу — задолбали уже эти тайны и недомолвки!
Да блин, вы шутите, что ли⁈
…В пыльном углу за диваном, прямо на полу, сжавшись в комок, сидит парень, которого я каждый день вижу в зеркале. Уже почти год вижу — каждый день.
Твою морготову бабушку, это как вообще?
— Егор, — констатирую я, глядя на его малахольную рожу.
Это точно Егор. Тот самый.
У него короткие волосы — такие были у меня в самом начале, потом я пробил для всех пацанов разрешение стричься не «под ноль»; плечи широкие, но как будто чуть-чуть поуже моих; но главное — взгляд… Робкий у него взгляд, загнанный. И дело не в том, что он тут застыл вместе с мамой и папой, как три комара в янтаре… Просто — это Егор. Он такой.
Облачен мой… близнец? клон? — в синюю бархатную хламиду, то бишь покрывало с дивана. В которое он завернулся, очевидно, за неимением другой одежки.
Сидит, покачивается.
— Так.
Я возвращаюсь к столу. Ногой отодвигаю себе деревянный стул — гораздо легче, чем сдвинуть с места Парфена или Таисию! — и плюхаюсь на него.
— Сейчас вы мне все расскажете. И тогда я решу, что делать. Погнали.
— Убирайся… вон… — Парфен, кажется, воспринял слово «погнали» слишком буквально.
Но я уже не обращаю на него внимания — пускай сипит, — а сосредотачиваюсь на Таисии.
— Итак. Что вообще происходит? Как вы тут оказались? Вы все?
Таисия все в том же состоянии: хочет говорить, но ей трудно. Но по крайней мере, в отличие от Парфена, хочет!
— Не убивай Егора, подменыш… Я бы отдала за него… все! Но я все уже отдала.
— Да что ж ты за нервная такая женщина! Я вообще-то спасать тебя пришел.
— Умоляю… возьми мою жизнь, то, что осталось от нее… только не его, не моего сына.
По щеке Таисии бежит слеза. Все ясно, от этой дамочки толку не будет, она вбила себе в голову, что я пришел убить ее сына. Ну, чего еще ждать от подменыша? Парфен — кажется, теперь йар-хасут, а не человек. Но тут есть еще кое-кто, в чьем умении мыслить логически я уверен. Что там наменял отец перед его рождением? «Ясный ум, что зрит в самую суть».
— Егор, братишка! Может, ты меня просветишь, что тут творится?
Егор-первый съеживается, словно ждет удара, и молчит, только бросает на меня быстрый взгляд. От сердца отлегло — глаза у него нормальные, живые, человеческие.
Однако выходить на контакт пацан не торопится, только еще сильнее втягивает голову в плечи.
— Оставь его, подменыш! — шепотом кричит от стола обезумевшая мать и силится подняться.
Может, и ну ее, эту сумасшедшую семейку? Никто их силой в Изгной не тащил, они сами сюда явились. Для решения моего вопроса нужно не их вытаскивать — а отжать у Парфена статус Рядника. А эти двое не желают моей помощи, так зачем я стану навязываться им в спасители?
Но ведь… там, в своем мире, я погиб. А здесь получил жизнь этого мальчика, которого родила эта женщина. Пусть я об этом и не просил — все равно им я обязан тем, что живу.
Строгановы платят свои долги.
Сажусь рядом с двойником прямо на грязный пол, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Егор, посмотри на меня. Я понимаю, что я для тебя — подменыш, который украл твою жизнь. Ты мне не доверяешь. У тебя вообще немного… опыта доверия другим, в смысле — удачного опыта. Но ты же способен рассуждать логически, отлично способен. Послушай… Я этого не хотел, не выбирал, не планировал. И все же мы здесь, оба. Мы — части целого и станем сильнее, если будем стоять друг за друга. Я должен защищать тебя и твою маму.
— П-почему? — голос у Егора хриплый, ясно, что он давно ничего не говорил.
— Потому что благодаря вам я живу. Долги надо возвращать, это… равновесно, понимаешь, Егор? И еще потому, что мне нужна твоя помощь, братец. У тебя светлый ум, а я запутался в чертовщине, которая тут творится. Если ты поможешь мне разобраться — мы оба выйдем отсюда и выведем маму.
Наконец мне удается поймать его взгляд — испуганный и печальный, но ясный.
Егор-первый медленно кивает — и начинает рассказывать. Сначала сбивчиво, хрипло, медленно — но потом все быстрее.
Берет с пола чашку — водит пальцем по ободку.
Говорит.
Про то, как отец захотел его поменять. Как спустился в Изгной вместе с матерью, использовав черный камень — три года назад.
И как предложил Владыкам неотклонную сделку: что угодно в обмен на наследника, могущего продолжить дела.
— Неотклонная — это когда Владыки не могут не выполнить, но и цену они назначают сами…
— Я знаю.
Параллельно рассказу Егора гостиная начинает меняться. Стены с вылинявшими обоями становится полупрозрачными, тяжелые шторы на окне тают.
В черном оконном стекле я опять вижу тронный зал — два трона, и двое людей перед ними. Время — оно ведь условно; пространства и вовсе нет. Изгной подстраивается под глухой голос Егора, лепит реальность, которую тот описывает, разыгрывает передо мной спектакль.
Такие вот тут развлечения.
— … Требую неотклоннную сделку! — слышу я громкий рык человека, который прямо сейчас сидит прямо передо мной и молчит, с бельмами на глазах, как слепая рыба, — требую, согласно условиям Договора! Сейчас! Неотклонную!
  
Парфен в эту минуту выглядит совсем не так плохо — крепкий хозяин, готовый яростно отстаивать свое. Таисия стоит рядом, ее тело бьет крупная дрожь, но губы упрямо сжаты.
Голос Владычицы звучит равнодушно:
— Я не могу совершить эту мену.