На дне Марса пустыни
– Здесь Симбионт слушается Лаку – ту женщину, что принесла тебе еду. – Отец мягко указал на пол. Из земли мгновенно выросли два плетеных стула. – А снаружи ты чужой. А все чужие подлежат уничтожению. Поверь, стать обедом для Симбионта – не самая приятная смерть. Садись.
– Где я? – спросил Имба присаживаясь.
– В моей Обители. Здесь я Отец, а Лака – Мать. Ла Да тебе что-нибудь рассказывала?
– Очень мало. А вы… знаете Ладу?
Уголки губ Сетера дрогнули.
– Кто не знает Арасуль-посланницу? Почему ты зовешь ее Лада, а не Ла Да? У нас, бадавиев, можно называться как угодно, но горожане не любят слитых имен. Где твое уважение к Верховному Жрецу?
Имба выпрямился, и в его голосе прозвучала гордая, почти с вызовом брошенная нота:
– Она моя девушка!
Сетер сухо и беззвучно усмехнулся.
– Арасуль – Мать всех матерей. Она не может быть чьей-то девушкой. Но это… мы еще обсудим. Что привело тебя в пустыню?
Имба пожевал губами. Как будто отец не знает, что в пустыню его сын пришел не по своей воле.
– Я не поладил с Церковью. Верховный… Николай хотел меня тихо убрать, а Лада решила спасти. А что, сейчас она Верховный?
– Официально передача власти не оформлена, но матери говорят, что Лада станет во главе Церкви, а прежний Верховный – ты назвал его Николаем? – будет лечиться. По мне, лучше вечно.
Имба поправил непривычную одежду. Китель клириков предназначен для города, где довольно тепло и нет пыли. Плотный шерстяной костюм бадавиев казался ему чересчур жестким. Но сейчас его интересовали более насущные вопросы.
– Вы точно мой отец?
Сетер нахмурился, но пауза была краткой, почти мгновенной:
– Та Ра – моя жена, а ты – ее сын и мой.
Имба опешил. В его глазах мелькнула давно похороненная надежда.
– Мама… тоже жива?!
Отец тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышался груз многих лет.
– К сожалению, нет. Как ты знаешь, мои остатки после взрыва не обнаружены, а ее… во множестве. Она не могла выжить.
Воин отвернулся. Молчание длилось несколько секунд. Потом он проговорил, не глядя на отца:
– Почему ты бросил меня?
– Бросил? – В голосе Сетера прозвучало удивление. – Тебя приняли в Академию, на твои шалости закрывали глаза. Все это благодаря поддержке бадавиев.
– А Лада говорила, что это благодаря Церкви.
– И это тоже. Ты центр приложения многих сил.
Имба резко вытянул руку, обвиняюще указывая пальцем в сторону отца.
– Но я даже не знал, что ты жив! Мне нужен был отец, а остального… остального бы я добился сам.
Сетер постучал костяшками пальцев по поверхности плетеного стола. В ответ из него вырос стебель с утолщением на конце. Он отломил его, погладил углубление – получилась изящная курительная трубка. Задумчиво поднес к губам, но затем, будто очнувшись, отбросил прочь. Трубка растворилась в переплетении гифов.
– Старая привычка, – пробормотал он себе под нос. – Семь лет не курю, а вот все… Ты подумал о последствиях, если бы знал о моем существовании в три года? Церковь использовала бы тебя как заложника для давления на бадавиев.
Имба пристальнее всмотрелся в лицо человека напротив. Черты были изрезаны морщинами, но взгляд – жесткий, пронзительный. Он представлял отца более… заботливым, что ли. А этот человек больше думает о племени, чем о сыне. Или таковы все лидеры?
– Вы были настолько важны?
– Достаточно важным, чтобы уничтожить всю мою семью. Вместе с Бер Мером, отцом Ли Кона, мы хотели перераспределить ресурсы Церкви. Пока бедняки умирали от голода и жажды, верхушка жировала, купаясь в излишествах. И Дин Мод…
– Верховный сказал, что он погиб во время восстания.
Сетер лишь пожал плечами, и в этом жесте была целая вселенная усталого безразличия.
– Неважно. Церковь – многоголовая гидра: отрубишь одну голову – вырастут две новые. Я понял, что изнутри ее не победить, и ушел в пустыню.
– Ты бросил семью! – вырвалось у Имбы, и в этих словах звучала боль, копившаяся годами.
– Моя семья больше, чем ты можешь представить, – спокойно, почти отрешенно возразил отец. – Вы, горожане, думаете, что Колония – пуп мироздания, когда как важнейшие события проходят мимо вас, за границами вашего купола. Ты в этом скоро убедишься.
Воин пожал плечами, ощущая непривычную скованность нового костюма.
– Город, пустынники… Кто еще?
– Только бадавиев миллион. А еще есть южане, дикие орды с их странными обычаями. По некоторым данным, их больше, чем всех нас вместе взятых. Церковь заперлась в своей Академии, укуталась в ритуалы и думает, что Колония – это и есть весь мир. Брачная возня пустынных тушканчиков.
Имба почувствовал, что его мир стремительно расширяется. Но почему же он так мало слышал о бадавиях, и совсем ничего о южанах? Церковь говорила, что дикари не имеют значения для выживания Колонии и нет смысла тратить ресурсы на их изучение. Люди должны покорять природу, а не приспосабливаться к ней. За миллионы лет приспособления к природе численность людей на Земле оставалась на уровне сотен тысяч. А всего за несколько тысяч лет – с освоением технологий – она выросла до миллиардов.
– Город дает всем кислород! – выпалил Имба, и в его голосе зазвучала защитная, почти детская уверенность в незыблемости привычного порядка. – Без нас здесь не выжить!
– Когда ты умирал на краю пустыни, кто дал тебе глоток кислорода? Город? А теперь? – Отец широким жестом обвел пространство комнаты. – Мы в сотне километров от ближайших стен. Снаружи лишь семь процентов кислорода, а здесь?
– Девятнадцать, – не задумываясь, выпалил Имба.
– А в городе десять-пятнадцать? И без ИГК там не прожить и часа. Где же ваш дармовой кислород? Ладно, оставим препирательства. Ты пока слепой щенок, твоя агрессия от незнания. Для начала тебе предстоит научиться общаться с Симбионтом хотя бы на базовом уровне, иначе ты из этой комнаты не выйдешь. Лака, прошу тебя, я знаю, ты все слышишь.
На этот раз женщина вошла обычным путем – через дверь, без призрачных материализаций.
– Это Лака, – произнес Сетер, и его голос внезапно стал тихим, почти благоговейным, – Мать этой обители. Она хранит знания, которые тебе и не снились. – Он повернулся к женщине: – Уважаемая Мать, прошу вас, познакомьте нашего гостя с Симбионтом Обители.
Женщина коротко кивнула. Сетер вышел, а она опустилась в плетеное кресло, которое тут же выросло из пола с тихим шорохом. Теперь Имба мог разглядеть ее получше. Мать была невысокой, коренастой женщиной, с кожей цвета высохшей глины на закате – темной, потрескавшейся, хранящей память о бесчисленных ветрах. В глазах плескалась мудрость, старше самих песков. Волосы, заплетённые в толстые тяжелые косы, украшали перья и пустотелые стеклянные бусины; те мерцали тусклым, таинственным светом, будто заключали в себе крошечные погасшие звезды. Однако больше всего Имбу поразило дыхание матери – размеренное и глубокое. Она дышала так, словно вбирала силу не только из воздуха, но и из самой плоти земли.
Лака заговорила не сразу. Она долго смотрела на Имбу оценивающим взглядом, будто сканировала не тело, а самую душу, читая потаенные страхи и сомнения. Потом медленно подняла руку и потянулась к нему. Ее пальцы были длинными и удивительно тонкими. Воин замер, не зная, как реагировать. Он чувствовал себя голым и беззащитным под этим всевидящим взором. Потом он рванулся назад, но Лака уже положила ладонь ему на плечо. Ее прикосновение было прохладным и твердым, как отполированный камень.
– Не бойся, – сказала она, и ее голос прозвучал как шелест песка по скале. – Прикоснись ко мне. Почувствуй связь.
С неохотой, преодолевая внутренний спазм, Имба протянул свою руку и коснулся кончиков ее пальцев.
Мир распался. Его сознание захлестнула волна ощущений – словно он стоял не на полу, а на живом теле земли. Шепот ветра, далекие голоса и ритм подземных корней смешались в едином потоке информации и эмоций. Перед ним мелькнули образы древних поселений, песни забытых племен, боль умирающего растения и радость оживающей грибницы. Он почувствовал невидимые нити между пустыней, бадавиями и Субстратом. Все было связано, и он стал частью этого единства – пусть лишь на миг.