Пташка Барса (СИ)

– Я вроде тебя поймал, – чеканит мужчина. – И ты не должна была головой ебнуться. Но, походу…
– Прекрати! – вырывается у меня. – Не иронизируй и не оскорбляй меня, ладно? Это надо просто обсудить. И…
Слова застревают. Трахея будто набита жжёной, колючей бумагой.
Слова, которые я репетировала, которые казались такими правильными и обоснованными, рассыпаются в прах под взглядом Барса.
  
Это невыносимо тяжело. Реакция Самира ранит. Один только вид этого оскала, этой каменной напряжённости во всём его существе…
Сердце сжимается тупой, ноющей болью, и внутри поднимается жгучее, глупое, предательское желание – взять слова назад.
Барс буквально вибрирует от злости. Каждая мышца на нём, каждая жила, каждый сухожильный шнур – всё натянуто до предела, наполнено концентрированной силой и гневом.
Желваки на его скулах играют. Ноздри слегка раздуваются с каждым тяжёлым, контролируемым выдохом.
Мне не по себе. Тревога бьёт по нервам, оседая в каждой клеточки. Становится физически плохо.
А после… Злость мужчины словно растворяется. Он ухмыляется с тихим смешком. На его лице появляется лишь нотка какого-то презрения и раздражения.
– А втирала мне, что особенная, – уголок его губ дёргается. – Угрожала, что хуй меня оставишь.
– Ох, боже. Самир! Я не…
Я мотаю головой, делаю несколько неуверенных шагов к нему. Лёд в животе сменяется новой волной – горячей, панической.
Я вспоминаю историю Самира. Как с ним обращались, как постоянно предавали и бросали.
Он был маленьким, ненужным никому мальчишкой. Потом он вырос, стал силой, стал стеной.
Но эта старая боль, это знание, что все, кто подходит близко, в конце концов, поворачиваются спиной… Оно осталось. Сидит глубоко.
И Самир… Он сейчас думает, что я так же его бросаю. Что я вру, как все. Что все эти дни, все эти безумные, жаркие, хрупкие моменты ничего для меня не значили.
В глазах резко печёт, но слёзы не текут – они замирают где-то внутри, образуя тяжёлый, солёный ком в горле.
Я не думаю. Двигаюсь на автопилоте, на каком-то отчаянном, животном порыве.
Несколько быстрых шагов – и я перед мужчиной. Поднимаюсь на носочки. Ладони прижимаются к его щекам.
Мне так больно и страшно. Больно от его молчаливого обвинения, страшно от того, что он всё не так понял.
Разве он не видит? Не видит, как мне плохо? Как от каждой произнесённой мною фразы у меня внутри всё рвётся и кровоточит?
– Отъебись, пташка, – цедит он. – Или я сам отодвину.
– Не отодвинешь, – я мотаю головой. – Потому что не будешь мне больно делать. И я тебе не буду!
– Дохуя на себя берёшь. Ты не в состоянии мне сделать больно. Ты просто…
– Самир Тарнаев! Замолчи! И не говори ничего, что меня обидит сейчас. Иначе… Я… Снова что-то взорву! Придумаю как!
Напряжение внутри меня достигает пика. Мне страшно от того, какие болезненные слова может сказать Самир.
Как вновь сделает больно, уничтожит, оттолкнёт.
Я этого не переживу. Я слишком ранима. Слишком открыта. И я… Я слишком люблю его.
– Пожалуйста, – я тянусь ещё ближе, почти не чувствуя опоры под ногами. – Самир, я прошу тебя. Просто поговори со мной прямо, ладно?
– Прямо, блядь? – он скалится, и моя подушечка касается холодного, неподвижного уголка его губ. – Тебе не понравится то, что я скажу прямо.
– Ну тогда меня послушай!
Во мне всё бурлит. Я готовилась к этому. Долгие, бесконечные дни, пока он был за решёткой, а я – в своей старой жизни, которая уже не казалась своей.
Я прокручивала этот разговор в голове тысячу раз. Подбирала слова. Глотала слёзы. Не спала ночами.
Я думала, что готова. Что продумала всё. Но сейчас, под этим тяжёлым, недоверчивым взглядом, вся моя подготовка рассыпается в прах.
Но я так больше не могу.
– Самир, я не хочу ничего заканчивать, – шепчу я. – Я не хочу тебя терять. Ты… Ты невероятно важен для меня.
– Раздвоение личности пошло, пташка? – зло цедит он. – Разную хуйню толкаешь мне.
– Нет. Одинаковую. Я… Пожалуйста, только не рычи сейчас, ладно? Я собираюсь признаться в том, что люблю тебя. И для меня важно, чтобы ты не разбил в этот момент моё сердце.
  
Глава 60.1
 
Признание выходит рвано. Это так чертовски страшно. Страшнее, чем стоять в темноте под его взглядом в первый раз.
Потому что сейчас я вручаю ему не тело. Я вручаю ему самую хрупкую, самую глупую, самую незащищённую часть себя.
То самое место под рёбрами, где теперь живёт его имя, его запах, его смех и его злость.
Я протягиваю хрупкое сердце грубому бандиту.
Я смотрю на него, и тревога пульсирует у меня в висках тяжёлым, глухим гулом.
Я чувствую, как подёргиваются его желваки под моей ладонью. А потом… Потом это движение замедляется. Стихает.
Напряжение, которым был налит каждый мускул его тела, начинает таять. Я чувствую это своими пальцами.
– Ну? – он усмехается мягче. – Давай.
– Что? – я хлопаю ресницами, совершенно теряясь.
Мой мозг, который только что работал на пределе, анализируя каждую его микродвижение на предмет угрозы, сейчас даёт сбой.
Давай? Что давай?
«Давай проваливай отсюда к чёртовой матери»?
«Давай заканчивай этот дурацкий спектакль»?
Или… Нет, не может быть. Он не настолько… Прямой. Хотя, стоп. Это же Самир. Он всегда предельно прям.
«Давай мне, раз любишь»?
Боже, я снова всё испортила. Я начала не с того конца. Надо было сначала объяснить про всё остальное, а признание оставить на сладкое, как вишенку на торте.
– В любви признавайся давай, раз решила об этом базарить, – усмехается Самир.
– Так я уже призналась, – тяну я, всё ещё чувствуя себя полной дурой.
– Ты сказала, что признаться собираешься. А признания не было. Вперёд, пташка. Давай, вываливай свои чувства.
И когда он смотрит на меня вот так – с этим внезапно вспыхнувшим интересом, с огоньком в глубине глаз, который вытеснил ледяную пустоту, – становится легче.
Страх отступает, оставляя после себя дрожащую, но живую надежду и эту дурацкую, смущающую необходимость – говорить.
Говорить правду, которую я так тщательно прятала даже от себя.
Я облизываю пересохшие губы, обнимаю мужчину за шею. Руки скользят за его голову, пальцы впиваются в короткие, жёсткие волосы на затылке.
В груди распускается что-то тёплое и колючее одновременно, как цветок кактуса. Страшно. Очень страшно. Но и пьяняще от волнения.
– Я тебя люблю, – шепчу я прямо в его губы. – Оказывается, очень. И я не хочу с тобой расходиться. Я бы… Я была бы рада быть с тобой проводить всё время.
– Ну и заебись.
Его руки, мощные и быстрые, смыкаются на моей талии. Я вскрикиваю от неожиданности, когда Самир легко поднимает меня, отрывает от пола.
Через мгновение я снова сижу на холодной, жёсткой поверхности того же железного стола.
Самир резко наклоняется ко мне, его лицо приближается, губы целятся в мои.
Но я упираюсь ладошкой в его торс, не давая завершить манёвр.
– Стой, – я рвано выдыхаю, отворачиваясь от его губ. – Самир, мы не договорили. То, что я тебя люблю, ничего не меняет. Я не… Разве ты не… Ты чувствуешь что-то ко мне?
Самир отстраняется. И моё сердце работает на износ, как загнанный механизм. Долбит по рёбрам глухими, тяжёлыми ударами.
Что он ответит? Что он чувствует? Мне нужно знать.
От этой тишины, от этой паузы, сердце рвётся на части. Кажется, если Самир сейчас скажет «нет» или просто рассмеётся, сердце просто остановится.
Замрёт и треснет.
Барс упирается ладонями по бокам от моих бёдер, снова наклоняясь. Заключает меня в клетку из своих рук и тела.
  
– Предположим, – скалится он.
– Это не ответ! – я вспыхиваю, и боль в груди на секунду сменяется всплеском возмущения. – Я ожидала…
– Свою мысль развивай, пташка. Как, бля, вяжется любовь и нежелание приезжать ко мне.