Лучший травник СССР (СИ)

— Затем, — ответил я, — Что в лесу, где я работаю, много всякого. И лучше быть готовым ко всему. А травы — это первая помощь. И не только людям. Зверью тоже.
— Зверью? — удивилась она.
— А вы не знали? Лоси мухоморы едят, чтобы от глистов избавиться. Медведи — черемшу, чтобы кровь очистить. Лесные звери — лучшие лекари, которые лечат сами себя. У них и учиться можно.
Татьяна слушала, и в её глазах загорался интерес. Настоящий, живой интерес.
  
— А вы… научите меня? — спросила она. — Не только травы сушить, но и… чувствовать их?
— Научу, — пообещал я. — Если захотите.
— Хочу, — ответила она без колебаний.
С этого дня Татьяна наши занятия стали проходить почти каждый вечер. Я частенько будоражил под вечер окрестности её села звуком мотора своей Явы.
Мы сидели у неё на веранде, разбирали травы, я учил её тому, что знал сам. Ратибор, хоть и ворчал, но помогал — подсказывал, какие слова сказать, на что обратить внимание.
Когда возвращался, то Аннушка поглядывала на меня с хитрым прищуром, но молчала. А Вован даже пару раз заезжал в село, смотрел, как мы склонялись над пучками сушёной крапивы, и только усмехался в усы.
Однажды, когда Татьяна в очередной раз пыталась определить готовность зверобоя и никак не могла уловить нужное ощущение, я взял её руку в свою.
— Вот здесь, — сказал я, прижимая её пальцы к листу, — Чувствуешь? Он уже почти сухой, но в середине ещё есть влага. Если убрать сейчас — начнёт преть. А если передержать — потеряет силу.
Татьяна вздрогнула, но руку не отняла. Я чувствовал, как бьётся её пульс — часто, сбивчиво. И сам, кажется, начал забывать, о чём мы говорили.
— «Сашка! — рявкнул вдруг Ратибор. — Ты её учишь или лапаешь? Очнись!»
Я отдёрнул руку, сделал шаг назад. Татьяна покраснела, отвела глаза.
— Простите, — сказал я хрипло. — Я…
— Ничего, — перебила она тихо. — Я поняла. Про влажность. Спасибо.
Она быстро сложила травы в корзину и, попрощавшись, убежала со двора в дом.
Я остался стоять посреди веранды, чувствуя, как внутри всё горит. Ратибор молчал, но я знал — он ждёт, что я скажу.
— Ну и что это было? — спросил я больше сам у себя, чем у него.
— «А ты не знаешь? — усмехнулся старик. — Влюбился ты, парень. По самые уши втюрился. Поздравляю».
— Не влюбился, — буркнул я. — Просто… девушка она красивая. И умная. И…
— «И ты на неё смотришь так, как я когда-то на эльфиек смотрел, — добил меня Ратибор. — А они, между прочим, у моей маменьки в подругах были, но там с возрастом дело интересно обстоит, потом расскажу. Так что я в этом толк знаю. Обучили, лучше не придумаешь. Раз пять влюблялся, пока они не наигрались.»
Я промолчал, сел на ступеньки крыльца. Вечер был тёплый, тихий. Звёзды уже зажигались, комары ещё не слишком донимали, звенели издалека — мазь работала.
— И что мне делать? — спросил я у наставника.
— «А что ты хочешь делать?» — вопросом на вопрос ответил он.
Я задумался. Татьяна мне нравилась. Это было очевидно. Но что я мог ей предложить? Егерь без своего угла, живущий у друга? Травник, который только учится? Человек с голосом в голове, который иногда перехватывает управление?
— «Ты себя не хорони раньше времени, — сказал Ратибор неожиданно мягко. — Девка она толковая. И Сила в ней есть. Такая же, как у тебя. Она поймёт. Если, конечно, ты решишься сказать.»
— А если нет?
— «Тогда будешь сидеть здесь, на крыльце, и жалеть себя до самой старости. Выбор за тобой.»
Я усмехнулся. Легко ему говорить — он-то свою любовь, поди, нашёл. А я…
Но внутри уже что-то менялось. И я знал, что завтра, когда Татьяна придёт снова, я сделаю шаг. Какой — пока не решил, но точно сделаю.
Утром я проснулся раньше обычного. В голове гудело предвкушение — как перед боем, только приятнее. Ратибор молчал, но я чувствовал его одобрение.
Аннушка на завтрак улыбалась мне особенно ласково. Вован хлопнул по плечу:
— Ты, Сокол, сегодня сам не свой. Что, девка наша понравилась?
— Какая девка? — сделал я непонимающее лицо.
— Да ладно, — засмеялся он. — Я ж вижу, как вы друг на друга смотрите. Ты только осторожнее. Танька хоть и добрая, а ведьмина внучка. Обидишь — она тебе такого наколдует…
— Не наколдует, — уверенно сказал я.
— Ну-ну, — хмыкнул Вован и пошёл во двор.
— Она сегодня приедет, — предупредил я приятеля в спину.
Я закончил завтрак, переоделся в чистое. Потом подумал и натянул поверх «афганку» — ту, с наградами. Не для того, чтобы хвастаться, а чтобы… чтобы она знала, кто я есть на самом деле.
Татьяна приехала к нам ближе к вечеру, на попутке. Увидев меня в форме, замерла на мгновение, потом подошла тихо, села рядом на лавку.
— Вы и воевали? — спросила она, глядя на медали.
— Пришлось, — коротко ответил я. — Афганистан. Дембельнулся не так давно.
Она молчала, разглядывая планки на моём кителе. Потом протянула руку, осторожно коснулась одной:
— Это за что?
— За бой. Нас там много было, экипаж сбитого вертолёта вытаскивали. Всех отметили.
— Вы не любите об этом говорить, — утвердительно сказала она.
— Не люблю, — согласился я.
Мы сидели рядом, смотрели, как солнце опускается за лес. Тишина была тёплой, уютной.
— Саша, — вдруг сказала Татьяна, — А вы мне понравились. С самого начала, как приехали. Только я боялась признаться.
У меня сердце ёкнуло. Я повернулся к ней, глядя в эти серые, серьёзные глаза:
— А я думал, я один такой дурак.
— Дурак? — она улыбнулась. — Почему дурак?
— Потому что тоже боялся. Думал, вы меня за колдуна сочтете, или за…
— За кого? — перебила она.
Я помолчал, собираясь с духом. Потом взял её руку в свою:
— Таня, я вам потом всё расскажу. Всё, что есть. А сейчас… можно я просто рядом побуду?
Она кивнула, и мы остались сидеть на крыльце, держась за руки, пока совсем не стемнело. И это было лучше любых слов.
Но спать сегодня меня отправили на сеновал.
* * *
В то, что тракторный прицеп сам себя не добудет, я верил, как в незыблемость теоремы Пифагора.
Оттого и озаботился склянками из рецептурного отдела районной аптеки, которые пришлось там буквально выклянчивать.
Тем не менее, всё получилось, и на разговор со снабженцем я прибыл во всеоружии.
Звали снабженца Михаилом Порфирьичем. Мужик он был степенный, с окладистой бородой и цепкими глазами, которые сразу оценивали и собеседника, и выгоду. Встретил меня он на центральной усадьбе, в кабинете, пропахшем махоркой и соляркой.
— Значит, егерь, говоришь? — он окинул меня взглядом, задержавшись на «афганке» с наградами. — Сокол, значится. Слышал про тебя. Вован хвалил. И отец его рекомендовал.
— Соколов, — подтвердил я, присаживаясь на предложенный стул. — И я по делу к вам, Михаил Порфирьич.
— По делу, так по делу, — он достал папиросу, прикурил, сощурился. — Чего надо?
— Прицеп тракторный. К Т-25 или к МТЗ, не важно. Лишь бы рабочий был.
Снабженец хмыкнул, выпустил дым к потолку:
— Прицеп, говоришь… Дефицит, однако. У нас самих на учёте два, и оба — на ладан дышат.
— Про то и знаю, — кивнул я. — Потому пришёл не с пустыми руками.
Я достал из рюкзака три склянки. В одной — мутноватая жидкость цвета крепкого чая. В другой — густая мазь, почти чёрная. В третьей — прозрачный, как слеза, настой.
Михаил Порфирьич подался вперёд, заинтересованно разглядывая мои «товары».
  
— Это что же? — спросил он, но в голосе уже чувствовалось предвкушение.
— Первое, — я поднял склянку с мазью, — От суставов. Ревматизм, артрит, радикулит. У кого руки-ноги крутит — через неделю забудет. Второе, — я взял жидкость в чайном цвете, — Для желудка. Язва, гастрит, колит. И третье, — я усмехнулся, поднял прозрачную склянку, — Для мужской силы. Тут и так всё понятно. Выпьешь с чаем, и молодость вспомнится.