Дегустация

Егор стал судорожно думать, что могло вызвать аллергию. Ведь если рыба — вряд ли гости попросили бы «морское»; а что тогда? В целом любой ингредиент.
— Они же сами просили не по меню… — развел руками Егор. — Откуда я мог знать?
— Оттуда, блядь. — Шеф орал на всю кухню. — Ты человека чуть не убил своим «Мишленом»!
— Да там же просто все было! Рыба, зелень, овощи… Про аллергию, вообще-то, могли бы сказать…
  
— Ебаный каравай, — взвыл шеф, закрыв лицо руками. — Ну поэтому я и прошу все делать по меню, вечно ведь срань иначе какая-то.
Фенхель. Потом выяснилось, что это был фенхель. Маленький необязательный акцент для вкуса. Легкий аккорд — придающий оттенок. Кто ж знал.
Скорая приехала быстро, девушку откачали. Егора уволили — одним днем, чтобы не раздували скандал.
Хозяин лично сказал ему, чтобы сваливал с кухни. Шеф не вступился. Больше всего на свете он не любил, когда нарушают правила, Егор знал.
«Ты зла не держи, — сказал ему шеф на прощание, — ты хороший специалист. Но нельзя такие решения принимать самому, бывают последствия. Я — первый пилот, ты — второй. И вот ты уронил самолет, когда я вышел поссать».
Егор молча кивнул. Сложил аккуратно свою форменную одежду, кроксы, нож. А больше у него ничего своего и не было. Три года — и все насмарку.
Но когда он сегодня готовил, понял — азарт никуда не делся. Упрямо живет внутри, несмотря ни на что.
Азарт — вот что толкнуло его согласиться на дегустацию. Тем более женщина сказала, что нужно будет дегустировать новые вкусы, а это то, что он любит больше всего на свете. Поэтому сейчас он покорно прошел за ней в стеклянные двери устаревшего бизнес-центра, такие строили в начале нулевых — бесформенные, обезличенные, сплошь заляпанные вывесками и рекламой. В таких центрах обычно гнездится сразу все: кафе быстрого питания, нотариус, мелкие туристические фирмы, кабинеты психологов. У лифтов стояли видавшие виды кожаные кресла — когда-то символ достатка и важности. Сейчас кожа пошла сухими серыми трещинами, кое-где проплешины и рваные раны.
— Присядьте, — сказала женщина. — Я все объясню.
Она сверилась с бумагами и кивнула:
— Значит, чувствуете себя несчастным?
— С чего вы взяли? — вскинулся Егор.
— Выглядите потерянным.
Егор поморщился.
— Не все ли равно? — бросил он.
Женщина, которая представилась как Инга Валерьяновна, посмотрела на него внимательно, как будто сканировала.
— Сколько вам лет? — наконец спросила она.
— Тридцать семь, — ответил Егор.
— А можете сказать, что тридцать? А то нам не хватает тридцатилетних.
— Могу, — согласился Егор, усмехнувшись.
Так же как и его проводница, он был непонятного статуса и невнятных лет, ему с одинаковым успехом могло быть и двадцать пять, и сорок пять, а неопределенный спортивный стиль в одежде не сообщал о нем ничего конкретного.
— Тогда, — женщина проставила в бумаге какие-то галочки и заговорила скороговоркой, — вам тридцать, вы женаты, работаете в офисе на шестидневке, ездите на машине, несколько раз в неделю едите в ресторанах быстрого питания, раз в месяц бываете в хорошем ресторане, — тут Егор задумался о том, что такое «хороший» ресторан, и потерял нить, — там вы заказываете…
— У меня нет машины, — вставил Егор рассеянно.
— Что? — Женщина отвлеклась от бумаг.
— Я не вожу машину, — повторил Егор.
— Тем более, — почему-то сказала женщина. — В общем, это неважно, тут никто вас не будет экзаменовать. Устраивает вас такой портрет?
— Наверное…
Женщина указала на лифт:
— Тогда пойдемте.
Они поднялись наверх и коридорами мимо вереницы одинаковых дверей вошли в ту, на которой написано: «Дегустация». Незамысловато.
Внутри — замызганный офисный стол и какая-то Церберша. Егору задавали вопросы, на них он сразу посыпался, не смог даже вспомнить свой новый год рождения («Забыли, да? Ха-ха-ха. Так ведь 1995-й. Заработались на шестидневке!» — громко и нарочито весело суфлировала Инга — Харон, что его привела), не смог внятно уточнить, в какой сфере работает («В сфере… экономической, наверное…» — неуверенно промямлил он), не сразу вспомнил о существовании у него жены, но потом все-таки сказал, что жена имеется, и почему-то представил свою последнюю девчонку.
— Должна вас предупредить, что сейчас вы станете частью уникального эксперимента по изменению… — затараторила Церберша.
— Да ладно, — прервал ее Егор. — Где подписать?
Женщина пожала плечами и протянула ему бумажки.
— Прочтите внимательно, — посоветовала она. — Попыток немного.
Егор махнул рукой и не глядя поставил размашистую подпись, подумав о том, что дал ложные показания, а за них что-то там полагается, хотя это не суд и не полиция, а просто обычный опрос.
В зале для дегустации с отдельно стоящими кабинками, куда привели Егора, было тихо и прохладно. Ему предложили сесть в кабинке лицом к стене, в которой открывалась лишь маленькая дверца. Перед ним на столе — коробка с салфетками и пластиковый стакан с одноразовыми приборами, как в забегаловке у вокзала. Егор ерзал, потому что чувствовал себя неуверенно, как на приеме у врача, хотя в этом помещении не пахло ни спиртом, ни тревогой, — таким оно показалось: отчетливо никаким. Окно в стене было гладким и теплым, он коснулся пальцами.
Вдруг дверца резко поднялась, и руки в синих латексных перчатках поставили перед ним пробирку с янтарной жидкостью.
— Сейчас вы должны попробовать то, что в пробирке, — услышал Егор голос. Голос никому не принадлежал. — И отметить в анкете, что чувствуете.
Егор кивнул — сам не зная кому. Потом поднял голову — за ним наблюдал блестящий глаз камеры.
Он взял пробирку, понюхал ее. Жидкость внутри пахла солнцем, и леденцами, и вздохом июльской травы.
— А что это? — спросил Егор никого.
— «Что это?» — ответил ему ничей голос эхом.
Егор одним махом выпил содержимое пробирки.
— Сладко, — сказал он сам себе. Он привык описывать вкусовые ощущения как повар. — Но не приторно. Послевкусие — щепотка копченого розового перца…
— Опишите как ощущение, а не как вкус, — перебил его голос.
Егор задумался:
— Это как?
Ему точно требовалась подсказка.
— Ну что вам напоминает этот вкус? Сладость — она какая?
— Резкая…
— Резкая как что?
«Как пуля дерзкая», — вспомнил Егор какой-то детский дворовый фольклор. Детство. Двор. Резкая.
— Резкая, как поцарапанный в детстве локоть. Как свежий мокрый след на траве, когда выходишь из озера.
— Неплохо, — похвалил его голос. — Дальше.
Дальше дверца снова открылась. Егор хотел вернуть пробирку, но руки отказались ее забирать, указав жестом просто бросить ее в мусорное ведро под столом.
В этот раз руки поставили перед Егором фарфоровое блюдце с фиолетовой каплей. Нагнулся: капля пахла дождевой водой из бочки, мокрыми листьями в конце августа, чем-то ускользающим — вечер у бабушки на кухне, сквозняк треплет пожелтевший от времени тюль. Егор коснулся капли кончиком языка, она оказалась жирной, тяжелой, как ртутная. Вкус — густой и сложный — не сразу раскрывается — от терпкой сладости с едва уловимой кислинкой до горечи в финале. Так бывает, когда возвращаешься в чужой дом, которому рад, но где никто тебя больше не ждет.
— Что скажете? — Голос заставил Егора вздрогнуть.
— Я…
Егор почувствовал жар. Этот вкус надежды. Прилив энергии заставил его думать, что все впереди — раз он умеет улавливать такие оттенки вкуса. Что стоит еще постараться и поискать снова работу — не чтобы кому-то доказать — шефу или последней девчонке, — а себе, только себе самому.
Дверца опять с визгом поднялась. На сей раз бокал. В нем жидкость, внешне напоминавшая «Фейри». Химическое что-то, подумал Егор, вытирая тыльной стороной ладони испарину со лба. Поднес к носу бокал и немного поболтал им, как будто пробует вино. Налитое пахло садом после дождя и яблочной кожурой, Егор на мгновение задумался, влияет ли цвет на то, что он чувствует, когда пробует? Возможно, если бы жидкость была синяя, а не зеленая, он воспринял бы ее иначе… Осторожно отпив, Егор ощутил, как тепло расползается по телу, ноги становятся ватными, а весь мир скручивается в яркий расплывчатый клубок, как если бы выпил что-нибудь крепкое.