Дегустация

В столовой Кирилл понимает, как сильно голоден. Берет суп, второе и компот, Лу скромно обходится макаронами.
— Я вот думаю, — внезапно говорит она, накрутив салфетку на палец, — может, мне сюда устроиться санитаркой? Школа достала. И родители. Особенно папа. Знаешь, он всегда говорит, что писательство — это призвание. Интересно, а быть мудаком — тоже призвание?
— Эй, осторожно, — говорит Кирилл. — Ты за что так его?
  
— Он свалил, — нахмурившись, отвечает Лу. В этот момент она как злобный гремлин. — Сказал: «Надо подумать о жизни». Ну класс. Ну вот и мне надо подумать о жизни, значит.
— То есть все-таки они не знают, где ты? — спрашивает Кирилл.
Лу неопределенно дергает плечами.
— Доел? — перебивает она, отставляя тарелку с макаронами. — Пойдем, ты обещал мне развлечение на вечер.
— Погоди, — говорит Кирилл и касается ее рукава. Он торчит из куртки, полностью закрывая ее пальцы. — Как тебя зовут на самом деле?
— А тебе не пофиг? — спрашивает Лу вызывающе и одергивает рукав, заправляя его обратно в куртку.
— Так не пойдет, — говорит Кирилл и ставит тарелки на поднос, чтобы отнести на «шпильку» с грязной посудой. — Или мы честны друг с другом, или иди домой.
Когда он возвращается без подноса, Лу стоит насупившись, глаза полны слез.
— Подумала? — спрашивает Кирилл.
— Ты все испортил.
— Не понял.
— Ну неужели так сложно не задалбывать меня расспросами? Вот зачем тебе мое имя? Хочешь предков моих найти? Пожаловаться? Да им все равно!
— Нет, — миролюбиво говорит Кирилл, видя перед собой не просто запутавшегося подростка, а пациента, которого нужно успокоить. — Но я не могу называть тебя Лу, это кличка собаки.
Лу закатывает глаза и идет к выходу, позвякивая своей торбой.
Кирилл едва поспевает за ней.
На ходу она злобно оборачивается, так что он чуть в нее не врезается, и говорит:
— Я Ариша. Доволен?
— Вполне, — говорит, улыбаясь, Кирилл. — Резкая ты такая, Ариша.
— Как моча.
Выйдя из больницы, они оба засмеялись.
— Ну че теперь? — спрашивает она. — Пойдем твою мадам ловить?
— Пойдем, — соглашается Кирилл, ощущая болезненный нарастающий страх, смешанный с возбуждением.
— А у нее тоже… эти превращения?
— Не знаю, — честно признается Кирилл. — Но когда меняется кто-то один, остальные… По крайней мере, его круг — меняется тоже.
— Ишь, — присвистывает Ариша. — То есть, если ты снова пройдешь дегустацию, я тоже изменюсь?
Кирилл разводит руками.
— Слышь, вот давай тогда без этого, а?
И они снова смеются.
В лицо моросит какой-то противный дождь.
Ариша фыркает и вдруг спрашивает совсем серьезно:
— А если б я изменилась — я стала бы лучше?
Кирилл удивляется:
— Ты же не хотела.
— Ну так-то мало кто мной доволен. Ты вон тоже все время со мной как с дурой.
— Ну что ты, — растерянно говорит он. — Я совсем не считаю тебя дурой. Наоборот — ты даже слишком умная.
— Ага, ври больше, — толкает его плечом Ариша, готовая лопнуть от удовольствия.
Кирилл помолчал. На самом деле внутри все резонирует с ее простым, до боли знакомым страхом — быть нелюбимым.
— Тебя обязательно полюбят, если примешь себя, — говорит он наконец каким-то чересчур поучающим (и пафосным — скажем прямо) тоном, от которого ему сразу захотелось прижать уши. — Кем я только не был, но вот когда настоящим стал — меня действительно полюбили.
— И кто ж тебя полюбил? — с ухмылкой спрашивает Ариша, словно видит его насквозь.
— Никто, — как-то легко и сразу отвечает Кирилл, как будто со всем смирился.
— Прикольно, — смеется Ариша. — Вот видишь. Мы с тобой чем-то похожи. Если я домой не приду, никто не заметит.
— А вот это неправда, — твердо говорит Кирилл, и Ариша не решается с ним больше спорить.
Они подходят к книжному кластеру (что бы это ни значило) и некоторое время не решаются войти, глядя на свои отражения в стеклянной витрине щедро украшенного здания. Кирилл вдруг понимает, что видит себя в этом теле первый раз — и, пожалуй, ему повезло: он высокий, хорошо сложенный и волосы лежат красивой волной, придавая какой-то благородный марк-эйдельштейновский вид.
— Знаешь, — говорит вдруг Кирилл, — иногда сама дорога важнее, чем цель.
— Это ты к чему? — спрашивает Ариша, прищурившись.
— Ну, типа, раньше я мечтал о том, чтобы стать кем-то достаточно значимым, добиться многого. И у меня получилось. Я стал шеф-поваром, меня узнавали на улицах, я был богат…
— Ясно. Ссышь встретиться с ней и узнать, что она тебя даже не помнит?
— Да, — сознается Кирилл. — Видишь, какая ты умная. Но по-любому: я тут понял, что это мое путешествие, мои дегустации — само по себе богатство, подарок. И каждый человек, которого я встречаю на этом пути, и каждое ремесло — такой же подарок. И она, — Кирилл кивнул на стекло, хотя там были только их размытые отражения, — мой подарок. И ты — мой подарок.
И то, что я врач теперь, — думает Егор следом — тоже подарок. И быть Кириллом, похоже, не так уж плохо. Пускай сейчас я должен спасать людей так же искусно, как раньше готовил. И если меня за это все равно никто не полюбит — ничего. Ничего, решает Егор, я в кои-то веки сам себя полюблю.
***
Поначалу вращение даже приятно: Глеб идет, при этом не двигаясь с места, как будто под ногами диск для тренировки вестибулярного аппарата. Он все меньше чувствует свое тело, его затягивает в воронку. Мелькают лишь стальные стенки центрифуги. Глеб закрывает глаза, его отбрасывает в сторону, однако он не падает, стоит посреди бесконечного зеркального коридора. Глеб не может сказать, где начало, а где конец, он просто видит всюду свое отражение, у него кружится голова. Он пытается идти вперед, но ничего не меняется. Бросается назад — зеркальный коридор похож на длинную блестящую змею, изгибается, преломляется, не заканчивается. Глеб думает, что сошел с ума. Да, определенно, это безумие. Он зажмуривается, но от этого только заново начинает мотать.
Глеб открывает глаза и бежит вперед, бежит, пока не начинает задыхаться. Надо было чаще ходить в спортзал, думает Глеб, сложившись пополам и пытаясь отдышаться. Слышишь, ты.
(Слышишь — ты.)
Щелчок, еще щелчок, гомон. Зеркала вокруг него начинают одно за другим превращаться в экраны. Яркость — максимальная, звук — предельный. Глеб поднимает голову. Весь коридор приходит в движение. Каждый экран орет о своем и слепит глаза. Глеб пытается закрыться от экранов курткой и бежать дальше, но коридор по-прежнему бесконечен.
Это что, орет Глеб, подписка на кабельное?
Он думает, что это, возможно, какие-то подсказки, и вглядывается в первое попавшееся изображение. Экран, у которого он остановился, транслирует музыкальный канал. Глеб не знает эту песню, точно не знает. Клип — набор пошлых штампов: полуголые девки, вода из пожарного гидранта, слишком быстрое мельтешение. Девки изгибаются пупками в экран. Глеб пытается понять, кто поет и на каком языке, но басы дрожат так, что в животе трясется. Он закрывает уши, но звук только нарастает. Тогда Глеб бежит дальше. Пытается отдышаться возле относительно спокойного экрана. В эфире новости. Ведущая с прической-шлемом читает без интонаций: «В Москве случился обратный оползень. Всем гражданам рекомендуется оставаться на местах. Мэр Москвы пообещал компенсировать все потери и вернуть прошлое в течение двух недель».
Че за бред, спрашивает Глеб сам себя.
Внизу бегущая строка: «Курс евро — 110, французские булочки — 220 рублей, подписка на счастье — недоступна». Экран мигом меняется: «Главная мировая новость: писатель по имени Глеб Корниш ищет себя в бесконечном коридоре. Ждите включения». На экране — пятно, похожее на него самого, но распластанное по пикселям.
  
Глеб плюет в экран и бежит дальше, мимо футбольного матча, красивых природных видов, старинных замков Баварии. «А сейчас мы научим наших друзей танцевать вальс. Главное — не бояться быть смешными!» Глеб видит, как собака в очках тычет носом в экран. Глеб вспоминает, что когда-то у него была собака.