Дегустация

Елена готовит микс: хрен, лимон, немного французского майонеза, пара перьев укропа. Соленый огурец мелко рубит — выкладывает все на хрустящие тосты. Отправляет на выдачу.
Жюстиан комментирует:
— Это ж как в анекдоте: заходят как-то в бар Франция и Россия… — И сам гогочет над своей шуткой.
(Впрочем, шутка и правда ничего, надо отдать ему должное.)
Ближе к ночи Ле Валь отправляет Елену работать над сезонным ризотто с артишоками и трюфелем — за это на кухне всегда воюют sous-chefs: чуть-чуть переварил — уже беда. Получается почти идеально, но Жюстиан советует подмешать сливочного крема.
  
Себе свой совет посоветуй, думает Егор.
Ле Валь хлопает Елену по плечу, шепчет ей заговорщицки:
— Молодец, держишь ритм. Завтра доверю тебе еще больше.
Жюстиан не слишком-то доволен этим. Но ему, кажется, нужно выбрать: либо за бабой приударять, либо видеть в ней конкурента. Он пока не определился.
Заключительный штрих — столик двадцать четыре, клиент заказывает свой любимый сибас, которого раньше готовил сам Ле Валь. Елена делает все как сказали, но вместо лимонной цедры торопливо сыплет лайм — ну, компромисс, вы помните. Привычку не так уж просто изжить. Результат — вкус стал чуть резче, неожиданнее.
Официант приносит тарелку обратно:
— Клиент заметил, что вкус другой.
Ле Валь подходит и улыбается:
— Не паникуй, мадам. Поворот — это не авария. Но больше так не делай.
(Крупный план на виноватом Еленином лице.)
Жюстиан касается ее бедра, Елена вздрагивает.
— В другом ресторане в тебя бы уже полетела эта тарелка… — говорит он, ухмыляясь.
Она не успевает ничего ответить, потому что Ле Валь строго смотрит на второго сушефа. Жюстиан миротворчески поднимает руки и растворяется.
Под самое закрытие кухни — последняя волна заказов. И тут официант бросает:
— Table six réservée à Madame Duprez! [11]
Жюстиан закатывает глаза:
— Опять эта критикесса.
— Кто? — не поняла Елена.
— Твоя старая знакомая! Линда Дюпрэ.
Елена выглядывает в зал, но не может разглядеть Линду за колонной.
Ле Валь доверяет Елене собрать блюда для мадам Критика — ягненок (видимо, тот самый, она вздрагивает) в трюфельном соусе с беби-морковью, кремом из пастернака, а в конце — фирменная квасная эспума.
Перед тем как начать готовить, Елена снова выглядывает в зал — Ле Валь пошел поздороваться со своей старинной подругой. Линда в светло-бежевом костюме, в ушах — крупные минималистичные серьги. Очень стильно, вообще-то.
Егору нравятся такие женщины.
Жюстиану нравится Елена, и он приносит ей оливку, наколотую на зубочистку:
— Держи, принцесса.
Елена берет зубочистку и стоит с ней, как с чупа-чупсом.
Ле Валь хлопает в ладоши:
— Ну, чего застыли?
Подходит к Елене и забирает у нее зубочистку:
— Это что за конструкция?
Елена растерянно пожимает плечами.
Ле Валь показывает ей руками, что надо дышать:
— Вдох-выдох. Ты победитель! И я на тебя рассчитываю. Give her a show! [12]
Елена приступает к ягненку. Резкими движениями и точными ударами ножа она разогревает, разгоняет сама себя и вскоре уже не замечает ничего, кроме цвета, температуры и вкуса.
Елена выходит к Линде после того, как блюдо уже подано.
Линда поднимает бокал:
— Я сразу поняла, кто теперь рулит этой кухней! Это была поэзия, честное слово.
Елена улыбается, впервые за день радуется по-настоящему, искренне. Линда берет ее за руку и притягивает к столу, Елену будто током бьет. Глаза Линды задерживаются на ее лице чуть дольше обычного.
— Vous revenez demain? [13] — неожиданно для себя по-французски спрашивает Елена.
— Peut-être… [14]
Линда улыбается, собирает остатки соуса хлебом и кладет в рот. Это ошеломительно красиво.
— Если вы придумаете еще что-нибудь подобное… То есть бесподобное! То обязательно.
В сердце Егора — легкая паника, в венах Елены, как у подростка, шумит кровь. Она впервые за смену забывает об усталости — и хочет завтра готовить еще лучше и, пожалуй, еще смелее.
Следующие десять минут — к столу возвращается Ле Валь, и они с Линдой о чем-то шепчутся, смеются, звенят бокалы — Егор смотрит на нее не отрываясь.
(Стоит зафиксировать неизбежное: это выстрел, удар молнии, левый хук.)
Имя Линда идет ей необычайно — вот только сейчас заметил.
Подстрижена она так, что хочется потрогать затылок. Даже естественная и хорошо заметная седина казалась серебряной и подчеркивала ее стиль.
Пахнет Линда тоже невероятно, Егор мечтает уткнуться ей в волосы и держать ее за руку.
(Детский сад, ну.)
Егор сидит с ней рядом и дрожит всем телом, как идиот. Вот, оказывается, как это происходит у женщин, решает Егор. Хотя нет, вряд ли это происходит именно так.
Впрочем, какая разница?
Нельзя, ни за что нельзя выдавать себя.
Жюстиан выглядывает из-за спины бармена и жестом подзывает Елену.
— Не комильфо вот так торчать с гостями в зале, — холодно цедит он (неужели ревнует?). — Ты же не шеф.
— Значит, скоро им стану, — рявкает Елена, и Жюстиан прикусывает язык.
Его тон и запах — резкий и неприятный, сейчас Елена это замечает — совершенно не нравятся ей, проще говоря, бесят, и она уже готова сказать ему следом, чтобы отстал — совсем отстал, совсем, навсегда, как вдруг на кухне появляется Линда. В бежевом своем костюме, цвета сливочного мороженого, как у Брэдбери, — ощущение этого цвета всегда завораживало ее.
— Не хотите все же присоединиться ко мне на бокал вина? — спрашивает Линда прямо ее, Елену, прямо его, Егора, господи, да неважно.
Егор, или Елена, или оба они делают вот что: кивают, глупо улыбаясь, снимают фартук, узел не поддается, поэтому через голову, — Жюстиан смотрит очень внимательно, со смесью презрения и злости, но им, строго говоря, плевать, — снимают перчатки, кладут все это на ящики с овощами, хотя, конечно, так делать запрещено, и выходят, медленно выходят в зал и идут за Линдой, у которой такой затылок, что очень хочется его потрогать.
Они остаются вдвоем (втроем, if you know what I mean [15]) в полутемном баре ресторана (ну и как вдвоем: конечно, нет, там куча народу в этот час, полная посадка, бармен снует туда-сюда, Жюстиан злобно зыркает из-за бармена, но нет — они вдвоем, и точка). Там, за стойкой, Линда вдесятеро обворожительнее, чем в зале. Она иронична, но чуть грустна; поднимает бокал, пристально глядя на Елену, будто вынуждая ее признаться. Но в чем?
И здесь — вдруг странность: Егор внутри Елены забывается. В памяти всплывают воспоминания: его смелый, дерзкий флирт в прошлой жизни с женщинами и вдруг — чужие, чуждые ему, но оттого не менее острые эмоции, как будто кто-то когда-то в этом теле тоже влюблялся и терял голову, плакал и ждал звонка, страдал от одиночества и снова был счастлив. Эти переживания обрушиваются на него волной — отголоски чувств Елены, которые и он прямо сейчас ощущает кожей.
Странно, что желание завоевать интерес Линды ничуть не притупляется оттого, что теперь он Елена. Он так же, как раньше в такие моменты, смеется ее шуткам, замечает кокетливый наклон головы, отражает ее иронию, ловит каждый взгляд.
В разговоре Линда оказывается сложнее и глубже, чем он мог себе вообразить. Она рассказывает смешные истории из своих гастрономических путешествий, вспоминает ночные московские рейвы. Егор (Елена?) слушает жадно, почти болезненно — он испытывает острое желание не просто понравиться, а прямо сейчас прикоснуться к ней.
  
— У тебя необычный почерк на кухне, — говорит вдруг Линда, переходя на «ты». — В блюдах есть страсть, риск и даже нежность, как будто, знаешь, ты прожила несколько жизней.