Дегустация

Геля не реагирует.
— У вас есть татуировки? — спрашивает Глеб в лоб.
— Есть одно напоминание о юности, — улыбается Геля.
— И что там?
— Ой, слушайте, совершенная ерунда.
— Птица?
Почему-то он был уверен. В памяти всплыло четкое изображение.
— Нет. — Геля машинально поглаживает руку. — Неважно.
— Покажете?
Геля смотрит на него странно:
— Зачем?
— Не знаю. — Глеб как будто сомневается в ее словах. — Интересно.
  
— Оно того не стоит, правда, — говорит Геля и обращается к Александру: — Мне кажется, нам пора.
Александр кивает и, опрокинув бокал с пивом в рот, выходит в уборную.
Геля снова вскидывает руку. Глеб пугается, что она сейчас уйдет, а он так и не узнает, как они связаны. Возможно, это все игра его воображения — за последние несколько дней так много всего произошло, что он уже устал удивляться и просто хотел найти хоть какие-то ответы.
Понимая, что это последний шанс, он вдруг хватает ее за руку.
— Покажите, — говорит он, глядя на нее, как безумный.
— Отпустите, — сдержанно цедит Геля, — вы делаете мне больно.
Глеб разжимает руку и роняет голову в ладони:
— Вы простите меня, я сам не свой в последнее время. Ничего не понимаю.
— Бывает, — холодно говорит Геля, потирая запястье.
Наконец подходит расслабленный официант.
Геля сует ему банкноту, которой едва ли хватит, чтобы покрыть весь счет, и в шутку добавляет по-русски:
— Ни в чем себе не отказывайте.
Глеб докладывает деньги и машинально повторяет эту фразу про себя вместе с Гелей.
— Да что за черт! — восклицает он, и Геля встает от греха.
— Подождите. — Глеб (опять за свое) хватает ее за руку (уж не маньяк ли наш Глеб?). — Пожалуйста, поймите, я не сумасшедший, но я точно вас знаю… Я откуда-то знаю, мне надо понять…
— Вы пьяны, — говорит Геля. — Отпустите меня, сейчас придет Саша и, не дай бог, будет драка.
— Просто покажите, — настаивает Глеб. — Покажите татуировку. Где она? Здесь?
Глеб одной рукой держит ее за запястье, а второй вцепляется и в ворот худи, чтобы оголить плечо.
— Да прекратите вы, что вы делаете, я сейчас буду кричать, — вырывается Геля.
Это замечают расслабленный официант и люди вокруг. Из уборной выходит Александр, и Глеб понимает: у него есть примерно двадцать секунд. В отчаянии он рывком дергает ворот худи и видит то, что искал: маленькую колибри, синий штрих.
Затем — удар в челюсть и темнота.
***
Егор смотрел на свои руки. Нет, это были не его руки. Охренеть просто. Егор смотрел на них и повторял: охренеть, охренеть. Вы че сделали?
Вокруг было пусто. Егор хотел жаловаться, но не знал куда.
В этот раз он нашел себя в кафельном туалете. Пахло стиральным порошком и хлором, как в бассейне. Подрагивала лампа дневного света.
Егор медленно подошел к зеркалу, ожидая чего угодно, но не этого.
Из маленького зеркала, покрытого патиной, на него смотрело уставшее женское лицо. Она сказала, что мужских квот нет, вспомнил Егор, да, она сказала так, когда он выпил, как братец Иванушка, из стакана.
Идиот.
Ее звали Еленой. Как и в случае с Александром, в его голову постепенно подгружалась информация: Елена, тридцать шесть лет, эмигрантка, искусствовед, теперь работает в прачечной. Эмигрантка?!
Егор воровато выглянул за дверь, ожидая увидеть там офисный центр, но увидел другое: блестящие стиральные машины, ровными рядками стоящие по обеим стенам небольшого помещения. И никого. Егор прошел взад-вперед мимо машин и остановился перед стеклянной дверью на улицу. Улица была непривычно узкая, Егор ее не узнавал. Напротив — овощная лавка и ресторан, у входа в который теснились маленькие железные столики. За столиками ели люди — разговаривали и смеялись. Егор пытался уловить обрывки разговоров, прислушивался, но никак не мог понять, на каком языке они говорят. Одно он знал наверняка — это не Москва.
Порывшись в чужой памяти, Егор обнаружил вот что: Елена, чье тело он занял, приехала сюда четыре года назад, заселилась в маленькую угловую квартирку на последнем этаже, затащила по узкой крутой лестнице огромный пузатый чемодан — надо отдать ей должное — без чьей-либо помощи. Спать Елене пришлось в мезонине, надстроенном над кухней из фанеры. Встать в мезонине в полный рост Елена не могла, так что она вползала туда с лестницы и сразу принимала горизонтальное положение. Окон в надстройке не было — ими служили «бойницы» в фанерной стене, что отделяла настил от пространства кухни.
Как бы там ни было, Егор оказался в Париже (не самое плохое место — заметим на полях), где никогда раньше не бывал. И теперь он — Елена, которая пытается свести концы с концами, занимаясь низкоквалифицированным трудом. А она, между прочим, диссертацию защитила на тему «Портретные изображения в позднеантичном и раннехристианском искусстве: пути развития».
Егор вернулся в туалет и сел на кафельный пол. Такие вот пути развития. Несколько мгновений он пребывал в позднеантичном ужасе от всего сразу: и от того, какая жизнь ему досталась, и от необходимости жить в чужой стране, и от нового своего тела, в котором чуждым ему казалось все. Он даже не мог представить самого малого — как ходить в туалет или как одеваться, ведь он никогда не был женщиной и никогда не задумывался, что значит ею быть.
Сперва Егор сидел словно приклеенный к холодному кафелю, не решаясь даже посмотреть на себя, — слишком многое было неясно, непривычно и как-то отчаянно. Но все же в нем зрело любопытство, пугающий интерес: ведь это теперь его тело, другого не будет — во всяком случае в ближайшее время. Он должен был дегустировать Елену, но не так он привык дегустировать женщин.
Егор усмехнулся.
Оттолкнувшись от пола, он встал перед маленьким круглым зеркалом, еще раз внимательно осмотрел свое лицо: очень светлые глаза, небольшой нос, вполне сносные губы. Зубы стояли неровным рядом, как не до конца исправленные в детстве, но все же белые, из косметики — только тушь на ресницах. Егор похвалил Елену за сдержанность, еще не хватало переродиться какой-нибудь шлюхой.
Он распустил хвост и потрогал мягкие волосы, поднял их и ощупал череп — решил, что правильной формы, можно сделать короткую стрижку. До этих пор, будучи Александром, он не думал что-то менять во внешнем виде случайно доставшегося ему тела, но в этот раз решил вмешаться.
Собравшись с силами, Егор медленно начал снимать одежду так, как если бы за ним следила скрытая камера, — сколько раз он смотрел подобное порно. Но одно дело, когда ты, вооружившись салфетками, смотришь это на экране, и совсем другое — когда ты сам стал объектом. Стараясь не разглядывать свое новое тело раньше, чем он будет к этому готов, Егор немного поборолся с лифчиком и наконец сбросил его на пол. Теперь, когда вся одежда лежала у его ног неаккуратной кучкой, он зажмурился, обхватил себя руками и медленно начал скользить по коже, осторожно, будто касаясь чужого. Кончики пальцев нащупали угловатые лопатки, затем — более плавные изгибы плеч. Неловко задержались на груди: чувство было странным, почти неприятным, — тут же он ощутил эту тяжесть, и грудь показалась ему мешающей и нелепой. Сердце стучало оглушительно, но Егор заставил себя посмотреть вниз и увидеть торчащие от холода соски и слегка выпирающий живот, темные кудрявые волосы и ноги; ноги он осмотрел особенно тщательно, пальпируя, как врач, острые колени, крутые икры и ступни с маленькими безволосыми пальцами. Он снова неловко потрогал грудь, сжал соски, ожидая, что испытает отвращение или, наоборот, желание, но вместо этого почувствовал тупое непонимание: как с этим жить?
  
Кожа теперь была иной — будто стала мягче, не такая грубая, какой он ее помнил. Он потрогал живот — и от этого вздрогнул — и бедра, странно округленные, словно все его тело теперь иначе распределяло свой вес. Мысленно Егор сравнивал ощущения: здесь жира стало больше, тут — уже совсем не те мышцы, а ноги такие гладкие, будто стекло.