Дегустация

— Чем ты занят вообще, позволь спросить?
— Я пишу роман.
— Господи, — говорит Линда брезгливо. — Писатель. — И идет к выходу во двор.
— Хотя бы вино открой! — кричит она Глебу через плечо.
Глеб, к собственному удивлению, просьбу игнорирует, как ребенок, который назло не делает того, о чем его попросили, и возвращается назад к ноутбуку.
Текст замирает, а потом вдруг течет — сначала медленно, затем все ускоряясь и ускоряясь.
  
Когда Глеб писал, в нем росло напряжение. Он много курил и кашлял с непривычки, ходил из угла в угол, а если фраза особенно удавалась или текст шел, вскакивал и подпрыгивал, будто энергия, живущая внутри него, вдруг вылетала пружиной.
Глеб слышит краем уха, как звучат голоса и звенят бутылки, — значит, Линда решила вопрос с вином сама или просто делает вид, что Глеба не существует. Довольный таким положением дел, он выбегает через черный ход, проскальзывает в сумерках мимо мусорных баков и отправляется в бар.
Багет и сыр так и остаются ненарезанными. (Мы смотрим, как сыр заветривается, на него садятся мухи и пробуют хоботками. Багет уныло черствеет.)
В баре Глеб берет толстенький стакан с ледяным виски и тягуче пьет его маленькими глотками. Он смотрит, как вокруг льда расходятся масляные круги, и следит за тем, как крепкий тяжелый квадрат тает, превращаясь в воду.
Глеб обращает внимание на женщину. Само по себе это неудивительно. Женщина выглядит потерянно и все время оглядывается на дверь, будто кого-то ждет. По акценту, с которым она просит коктейль на английском, Глеб узнает в ней соотечественницу и неожиданно для себя решает вдруг заговорить. Когда она мягко отвечает ему или смеется, он чувствует то же странное узнавание, что и в новом своем занятии писательством, и даже думает: ну вот, такая женщина наверняка бы гордилась мной.
Он так и говорит ей: я писатель.
Она спрашивает: что пишете?
И это дурацкий вопрос, на который он пока не научился отвечать. Не будешь же пересказывать сюжет. А как тогда объяснить?
Пишу роман, просто отвечает он и сразу же ощущает себя графоманом. Ему немедленно хочется исправить положение и добавить что-то вроде «хороший роман», или «нормальный роман», или что-нибудь еще такое же, что позволило бы реабилитироваться, и с ужасом понимает: куда проще было сказать, что он работает в книжном магазине, даже нет, и это неправильно; что у него свой книжный магазин, и это сразу бы сделало его человеком, которому можно и позавидовать.
Но женщина просто кивает и говорит: здорово. Не встречала еще ни одного живого писателя.
(Мы пока не уверены, что и Глеб взаправду писатель, так что не можем подтвердить, что эта встреча в жизни женщины состоялась.)
А вы чем занимаетесь, быстро спрашивает Глеб, чтобы поскорее свернуть с этой скользкой дорожки.
А я тут на отдыхе, говорит она, и Глеб понимает, что подробностей не дождется.
— Знаете, сейчас так сложно попасть в Европу, но именно сейчас мне удалось приехать в Париж, — со смехом говорит она. — Мой друг решил сделать мне такой подарок, и даже визу дали без проблем.
Слова «мой друг» почему-то неприятно кольнули Глеба, но он тут же спрашивает себя: а чего он ждал? Не думал же он, что женщина приехала сюда одна или что всю жизнь она искала только Глеба и вот судьба привела ее в этот бар?
Пока бармен неприлично долго смешивает им коктейли, Глеб неприлично долго рассматривает свою новую знакомую. Фраза «новая знакомая» шла к ней невероятно точно, потому что он и правда как будто заново познакомился с той, кого уже знал, — Глеб даже начинает перебирать в памяти моменты в попытке понять, где он мог встречать ее раньше, в прошлой жизни, например в Москве.
— В каком районе Москвы вы живете? — зачем-то спрашивает он, как будто ему это чем-то поможет.
— Возле метро «Новослободская», — говорит она, и Глеб радуется, он жил совсем недалеко оттуда.
— Может ли такое быть, что мы раньше встречались? — задает он самый глупый вопрос из всех возможных, и выглядит это как нелепый подростковый подкат.
Она смеется.
— Все возможно, конечно, — разводит руками она. — Москва — не такой уж большой город.
Глеб тоже смеется — до чего же глупая история, но чувство узнавания никуда не делось, наоборот, чем дольше он смотрит на нее, тем более знакомой она ему кажется.
То, как она заправляет за ухо прядь (Глеб вообще давно не видел таких жестов, у Линды всегда была короткая стрижка), то, как подцепляет ягоду из коктейля и как облизывает пенку (Линда пила только вино), то, как она сплела ноги в какой-то витой узел и так сидит на высоком барном стуле. Все это Глеб уже где-то видел — он мог поклясться.
Беседу их (и переглядывания) прерывает высокий мужчина в костюме, что в общем антураже бара смотрится довольно нелепо.
Вот кого она ждала, думает Глеб машинально. Глядя на то, как женщина, с которой он провел в баре сорок минут, обнимает этого зануду, Глеб ловит себя на том, что чувствует не ревность или разочарование, а скорее какое-то удивление, как будто в мире все перевернулось с ног на голову. Этот парень ей совершенно не подходит, думает Глеб, он ей не пара и странно ведь, что из всех возможных вариантов она выбрала именно его. А с другой стороны, он же знал, какие еще были варианты и были ли они вообще.
— Александр, — представляется мужчина. — Гель, ты заказала мне что-нибудь?
Я даже не спросил ее имя, думает Глеб с удивлением и пожимает Александру руку.
— Нет, я не знаю же, что ты захочешь пить, — отвечает Геля немного раздраженно, и Глеб решает перевести беседу в легкий смол-ток, чтобы снять возникшее напряжение.
— Бывали раньше в Париже? — вбрасывает он.
— Нет, — отвечает за обоих Геля. — Я вообще мало где была. Все деньги уходят…
— На бедных родственников? — догадывается Глеб.
— Как вы узнали? — Александр тоже подается вперед. — Геля у нас мать Тереза!
Геля закатывает глаза.
— Не знаю, просто подумал так. — Глеб пожимает плечами и сам удивляется, что это пришло ему в голову.
— У меня сестра, как бы сказать… с проблемами. У нее все время то долги, то жить негде. Родители с ней не общаются, а я помогаю. Снимаю квартиру ей, пока она в завязке. Ну кто-то ж должен…
Тут закатывает глаза Александр.
— А вы? — спрашивает Глеб. — Нельзя ведь всю жизнь спасать других.
— Сначала разберусь с чужими проблемами, потом, может, доберусь до своих, — со смехом машет рукой Геля, а Глеб вдруг шепотом вместе с ней произносит эту фразу и ужасается.
Да, он определенно знал, что она скажет. Он сейчас как будто смотрит кино, и к этой картине он точно писал сценарий или, по крайней мере, уже где-то его читал.
— Дежавю, — говорит Глеб сам себе.
— Что? — Геля наклоняется к нему, потому что музыка в баре стала совсем уж невыносимо громкой.
— У вас бывает дежавю? — спрашивает он.
— Я слышал, что это сбой в работе памяти, — встревает Александр. — Когда новая информация ошибочно попадает в отдел долговременной памяти вместо краткосрочной, и мозг считает, что это воспоминание.
Глеб кивает, а Геля вскидывает руку, чтобы подозвать официанта. Официант приносит чек, и Геля тут же, в два профессиональных движения, складывает из чека маленький кораблик оригами. Глеб может поклясться, что видел такое много раз до, именно это — кораблики из чеков, тысячи, миллионы мгновенно сложенных корабликов. Сейчас она оставит его на столе. Оставит. Сейчас. И она оставляет. И еще одно очень странное ощущение: Глеб уверен, что на плече у нее есть маленькая татуировка — колибри — одним штрихом. Эта картина вдруг всплывает в его сознании совершенно отчетливо. Глеб начинает суетливо искать способ проверить свою догадку. Осмотревшись, он видит у бара обильно татуированного парня.
  
— Во дает, — бросает Глеб небрежно, кивком указывая на него. — Надо ж так себя забить!
— Да-а-а, — протягивает Александр и отхлебывает из бокала пиво.