Час гнева (СИ)
— Я жить хочу, — прохрипел он сквозь зубы. — Я не хочу на зону, сука Крас, всё из-за тебя! Где мой дядька?
— А где он раньше был, когда тебя гнобили? Дядька твой…
Князь разревелся.
— Он приехал только что из Армавира. Специально, чтобы помочь.
— Зашибись, помог, — усмехнулся Пётр. — Ладно, болезный, переезжаешь ты, готовься. В этой больничке я тебя не оставлю.
Князь завыл, выкрикивая проклятия. В том числе и в мой адрес…
* * *Из больницы я ехал с тяжёлым сердцем. Весело мне не было. И хотя Жан оказался законченным мудаком, я ведь знал, что где-то в глубине его сердца, был и нормальный, обычный парень. Мог из него выйти хороший человек? Да почему бы и нет? Мог…
Осознавать, что он погиб, было горько. И… подлая мышь рыла норку в моём сердце, намекая на то, что я, возможно, сделал не всё для того, чтобы спасти Жана Забелы по кличке Князь…
В школу я вошёл во время перемены. Поднялся по лестнице на второй этаж и уткнулся в толпу, стоящую у кабинета Медузы. Стоял шум и гам. Я увидел Глитча.
— Саня, чё за кипиш? — спросил я. — Неужели Медуза увольняется?
— Ага! — заржал он. — Щас! Не дождётесь! Нет, тут веселее.
— Что такое? — нахмурился я и почувствовал под ложечкой занывшую мышь…
— Да Глотова отчебучила.
Сердце оборвалось…
— В смысле⁈
— А вот глянь, — радостно и со смехом показал мне Глитч свой телефон. — Смотри!
Я прочитал заголовок:
« Взрослая!*»
Эксклюзивный проект Арта Артамонова.
Глитч прокрутил страничку, и я увидел фотографию Насти.
Твою мать! Сердце запеклось, стало горячим, пылающим.
Настя стояла практически голая, спиной к зрителю, обхватив себя за плечи. Это то, что я успел заметить, рассматривать сейчас было некогда.
— Где это опубликовано? — резко спросил я.
— Да какой-то типа художник в своём блоге запостил. Вот, видишь? Кирилл. Кирилл Стефаньковский.
В ушах застучали молотки.
— Ну-ка! — бросил я, отодвигая Глитча в сторону и врезаясь в толпу.
Я пробрался через людей, как раз в момент, когда дверь кабинета директрисы открылась, и из неё вышли Настя и Медуза.
— Что вы здесь столпились⁈ — сердито, недовольно и зло воскликнула директриса. — Ну-ка, марш по классам! Что вы здесь делаете? Налетели клубничку посмаковать? Я вам сейчас посмакую! Я вам так посмакую! В школе ЧП! Трагедия, можно сказать. Мне уже из министерства звонили, а им только бы похохотать, позубоскалить. Над кем смеётесь? Над собой смеётесь! Вы все такие же, как один! Испорченные, порочные и бесстыдные! Марш отсюда, а ты, Глотова, иди-ка лучше домой и подумай над своим поведением, а я с твоими родителями разберусь, что нам теперь делать и как выкарабкиваться из этой ситуации. Вероятно, школе придётся с тобой расстаться!
Медуза вернулась в кабинет, хорошенько хлопнув дверью в знак того, что недовольна и горит праведным гневом. И оставила Настю один на один с добрыми, сочувствующими и всегда спешащими на помощь товарищами по учёбе. Сука! И они, естественно, тут же поспешили проявить свои лучшие чувства — жестокость, бессердечие, глумливость и злорадство.
— Ничё так попец у тебя, Глотова!
— А сиськи-то у неё вообще никакие!
— Не, я бы вдул!
— Настюха, а ты чё вечером делаешь? Мне родаки фотик подарили. Приходи, я тебя пофотаю!
А Настя стояла, опустив голову, и не могла пройти через эту скалящуюся, отвратительную, глумливую толпу. По щекам её текли слёзы.
— А ну-ка, братцы! — воскликнул я, выходя в центр. — Отошли-ка все от неё! Быстренько! Быстренько, я сказал!
Для лучшего понимания отвесил оплеуху её больно смешливому однокласснику с новым фотоаппаратом. Он резко изменил настроение и отскочил в сторону.
— Ну чё!!!
— Отошли, я сказал, — прорычал я, как лев. — Настя, иди сюда.
Она не двинулась. Я сам подошёл к ней и приобнял за плечи одной рукой, прижал к себе. Все затихли, ожидая продолжения шоу.
— Хочу сказать, я посмотрел фотографии, — громко, глядя не на Настю, а на толпу, провозгласил я. — Это очень смелая, отважная и красивая фотосессия. Настоящее искусство. Полагаю, никому из вас, зубоскалов, стоящих здесь, такая дерзость и изысканность не по плечу.
Я обвёл затихших шакалят тяжёлым взглядом.
— Так вот, вы, смехуны, послушайте очень внимательно и передайте тем, кто не слышал. Если кто-то из вас хотя бы косо взглянет на Анастасию или, не приведи Господь, отвесит в её адрес какую-то неуместную остроту или придумает хохмочку, или перепостит хоть одну из этих фоточек, он будет иметь дело со мной. И я не посмотрю, мальчик это или девочка, большой или маленький. Я сделаю ему бесконечно больно. Физически и морально.
Я говорил и выглядел внешне совершенно спокойно. Но изнутри меня разрывал жгучий гнев. Ревущая ярость. Девятый вал, твою мать!
Я делал большие паузы, чтобы не выпустить из себя этот смертельный огонь. Разрушительный, испепеляющий и недобрый пламень. Я негодовал. Я был вне себя.
— Вы в своей жизни ничего не сделали и не добились сами, но с радостью придаёте поруганию всё яркое, смелое и непонятное. Заткнитесь и не злите меня. Я говорю совершенно серьёзно.
— Это и есть ваш альфач что ли? — услышал я позади себя пренебрежительный возглас. — Эй, слышь, ты чё раскукарекался, пернатый? Мы уж сами разберёмся, смеяться нам или плакать. Уж точно не тебе решать. Если тёлка фоткается голой, значит, хочет, чтоб ей вдули. А если хочет, желающие всегда найдутся.
По толпе прокатились смешки и шепотки. Я обернулся. Толпа снова расступилась и вперёд вышел довольно крупный пацанчик. Он был крепкий, накачанный. И был одет тысяч на триста. И это, похоже, придавало ему уверенности. Он стоял передо мной и нагло ухмылялся. А позади него ухмылялись Рожков и Шалаев.
Я оставил Настю, повернулся и сделал шаг навстречу этому шкафу. К этому презрительному, ухмыляющемуся шкафу. Я встал спокойно, выпрямился, опустил руки и посмотрел на него. Он был на полголовы выше, мощнее, сильнее и наглее. Раньше я его у нас в школе никогда не видел.
Я чуть прищурился и кивнул. Повисла полная тишина.
— В час праведного гнева… — негромко произнёс я и позволил бушующему во мне огню полыхнуть в зрачках.
Мышь перестала двигаться, сжалась и замерла.
— … совершу великое мщение, — чуть возвысил я голос, — наказаниями яростными над теми, кто замыслит отравить и повредить чадам моим. И узнаешь ты имя Господа твоего, когда мщение Его падёт на тебя.
Так сказал один чернокожий «пастырь» с огромным пистолетом в руке. Давно сказал, аж в девяносто четвёртом, а я вот запомнил…
* * *Конец книги 7
Книга 8 здесь https://author.today/work/547178