Воин-Врач VIII (СИ)

— Это щедрое предложение, друг мой. У меня будет лишь два вопроса к тебе, против твоих трёх. Если разрешишь мне задать их, — Гнат вытаращился на друга так, как давно не бывало. Признавая, видимо, что в части выдержки и самообладания Всеслав по-прежнему был впереди него, всё так же, как в их раннем детстве. Тогда, когда бившегося в чужих руках или верёвках сироту выгораживал и освобождал, спасал ровными, скучными словами мальчишка с серо-зелёными глазами, возрастом чуть младше даже него самого. Который никогда не терял головы.
  
— Почту за честь ответить на любые твои вопросы, дорогой друг Всеслав, — голос Абу заставил чуть шагнуть ближе Вара. А Ставр едва гавкать не начал, далёкий от политесов несказанно. Ему сунул под старые рёбра кулаком не сдержавшийся Гнат. Подавая знак Вару, резко дёрнул головой сам великий князь. И верный воин отшагнул обратно. Не поменяв положения обеих рук. И я, и Всеслав знали, что из такого он мог швырнуть ножи так, что в «переднем секторе» живых не останется.
— Мы оба понимаем, Малик-Шах, что от наших слов и решений сейчас зависят не только наши жизни. И я повторю снова: я признателен твоему великому отцу, я счастлив тому, что он прислал тебя. И, Боги не дадут соврать, преклоняюсь перед учившими тебя. Но прежде них — перед тобой самим. Я в твои годы вряд ли смог быть настолько выдержанным и мудрым, — великий князь говорил с большими паузами. Любой промах в этой беседе мог оказаться непоправимым.
— Мой первый вопрос таков: какова будет моя плата за то, что ты посулил мне?
Гнат и Ставр висели друг на друге, и сложно было понять, кто из них кого и от чего удерживал.
— Как добрый гость, как друг, прибывший с миром в первый раз, и с надеждой на то, что этот раз не окажется последним, я, Малик-Шах, сын повелителя Сельджукского султаната, словом и волей моего отца клянусь: сведения, переданные мной Всеславу Русскому или его доверенным людям, будут отданы мной без ожидания чего бы то ни было взамен, добровольно, без принуждения, хитрости или угрозы с обеих сторон, передающей и принимающей.
Абу говорил почти как тот толмач из Горького над пятном на месте Алмуша и верблюда. Потому что наверняка тоже чувствовал: смерть стояла близко. И не только его и его ученика.
— Мой второй вопрос таков: не будет ли тебе беды от того, что ты передашь мне сейчас это знание?
От перевода, в ходе которого спецпосланник то и дело возвращался взглядом к великому князю, чёрные миндалевидные глаза Львёнка становились круглее. Пока не повторили контуры вскинутых в изумлении чёрных бровей.
— Странная земля, странные нравы, — Абу говорил, как глухонемой, вообще без эмоций, — Значит ли твой вопрос, султан Руси, то, что если я призна́ю сейчас явную или мнимую угрозу мне за мои же слова, то ты не станешь спрашивать?
— Именно так, Малик-Шах. Ты годами схож с моим вторым сыном, Глебом. Ты похож на него хваткой и тем, что не упускаешь мелочей. Мой сосед и возможный друг и союзник Алп-Арслан прислал ко мне своего первенца. Его едва не убили Джанн аль-Хайят на пути сюда. Он узнал многих и многое, сказанное и не сказанное, как свойственно людям мудрым. Я не хочу, чтобы от в сердцах сказанного слова, от обещания, данного опрометчиво, от случайной возможной ошибки случилась беда. Я не враг тебе, Львёнок.
Последнее слово вырвалось случайно. Единственное из всех в этой фразе. Но сработало, кажется, именно оно.
— Меня зовёт так мать. И иногда… очень редко… отец, — старого Абу, кажется, разбило ещё хуже, чем от той столовой ложки спирта, вспыхнувшей на княжьей ладони при нашей первой встрече. А он и тогда едва в бревенчатую стену не вышел, далеко от двери. Сейчас же на лице старого огнепоклонника явно бились ужас, недоверие… и благодарность. Видимо, сын султана входил в число его любимых учеников.
— Я повторю при всех здесь, Малик-Шах, и прослежу лично. Всё, о чём говорят на таких советах друзья, остаётся между ними. Любой, каждый из тех, кто надумает отойти от меня, сам собой переходит из друзей во враги. А они, как многие уже знают, быстро заканчиваются, — размеренно произнёс Чародей, поочерёдно обводя взглядом всех за столом. Видя во встречных взглядах радость, торжество, веру.
— Я отвечаю на твой второй вопрос, Всеслав. За сказанное мною, не грозит мне беда или ущерб, обида или порицание от первых и наипервейших людей моей Родины, — перевёл-таки Абу, сбившись трижды. Все-таки, Львёнок, наверное, чуть превысил кредит папиного доверия. Озвученный старому шпиону заранее. Но, судя по чёрным глазам и лицу Глебова ровесника, он точно знал, что делал. И торговаться умел не хуже второго сына Всеславова.
  
Глава 4
 
Новое слово в кулинарии
 
— Добро, — кивнул Всеслав. — Гнат, дозволяю принять от уважаемого Малик-Шаха всё, что вручит он или его люди, и изучить со всем тщанием. Новое нанести на рисунок, что перед нами на стене, — голос Чародеев гудел колоколом Софии. Низко, не «Новгородским языком» Софии Полоцкой, а главным колоколом Киевской. Перекреститься захотелось даже мне.
— А теперь, други мои, подумаем о главном, о важном именно сейчас. Непойманных тайных бесов ловить мне не с руки, Архимага, падлу лютую, змея хитрого, нужно выслеживать, тропить и загонять долго и с умом. Это не медведь-шатун, что выйдет к нам сам. Он, думаю, больше похож на старого волка-одиночку, что неслышно ступает по зелёному мху позади ловчих-охотников. Глядя им в спины и оставаясь с подветренной стороны.
На лицах заседателей было согласие и единодушие. И образ врага, крадущегося сзади, выжидающего удобного момента для нападения, был вполне узнаваемым.
— Поэтому эту охоту мы будем готовить без спешки и суеты. А вот отомстить за смерть, за подлое убийство моих и ваших воинов, я хочу безотлагательно. Нападение на меня и моих гостей у меня же дома я не потерплю. И не прощу, — угроза в голосе Чародея была неприкрытой. — Гнат, Ставр, что известно обо всех нападениях?
Вернувшийся к столу воевода, что передал полученные от персов записи одному из ТИтовых, который тут же вышел в сопровождении Гарасима, переглянулся с безногим и начал сам:
— Отряды заходили на Русь и в земли Шарукана от ромеев, княже. Байгару пришли донесения от дальних стойбищ. Мы знаем пути продвижения врагов, кроме тех, кто на гостей венецианских нападали. Дозволь, укажу на карте?
Князь кивнул, и Рысь легко поднялся. Выудил из-за пазухи привычный уже нашим, но продолжавший удивлять и восхищать прочих, карандаш, на этот раз красный. В изготовлении цветных грифелей принимал деятельное участие тот недожаренный католиками фриз, и палитра становилась всё богаче. На ровной скатерти Великой Степи и юга Руси стали появляться пунктирные линии.
— Среди тех, кто мог говорить, были те, кто проходил обучение в Деултуме, «Городе легионов», как зовут его греки. Там их военные склады, там чеканят монеты для выплаты войскам, там живут те, кто перестал служить Царьграду, выйдя из возраста. Они, вроде наставника Кузьмы нашего, учат там молодых воинов, — воевода говорил коротко и по делу. Ставр кивал, подтверждая сказанное.
— Готовить нападения начали по осени. Дальние отряды засылали в степные земли кораблями из Одессоса, вот отсюда, вот так, — на карте появились новые пометки. — Для разведки наших городов рядились в торгашей, выходили из Херсонеса, вот отсюда.
Сомнений в том, что греки были очень плотно связаны с нападениями, не было. В том, кто играл первую скрипку, они или лихозубы, стопроцентной уверенности не было. Но она и не требовалась.
  
— Очень хорошо, — проговорил Всеслав. Но по лицу его читалось абсолютно обратное. Глаза перемещались между тремя точками, отмеченными Гнатом, и иногда опускались чуть ниже, на Царьград. Но снова возвращались обратно.
— Сколько вам нужно времени, чтобы очистить Олешье?
— Завтра к закату лишних не будет в городе, — прохрипел Ставр. А Рысь кивнул согласно. Подходя к столу, но не садясь. По его напряжённой фигуре было ясно, что воевода был готов по первому слову великого князя сорваться выполнять приказ. Любой.