Предел терпения

Я поставила Ларка на землю, присела рядом и принялась рыться в сумке, чтобы найти, чем бы его соблазнить. Левая грудь, в которой всегда вырабатывалось больше молока, начала протекать. Весь последний год она была по размеру в два раза больше правой. Правая сдалась, но сосок все равно покалывало, будто он пытался по клеточной связи дозвониться до второго. Ларк попытался высвободить левую грудь из моей застегнутой под горло блузки, но не смог до нее добраться. «Дай, – заныл он. – Дай сисю!» Но нет, я не поддамся, как делала сотню раз до этого. Я не собиралась, сидя на полу почтового отделения, выправлять свою красивую блузку из брюк и кормить грудью трехлетнего здоровяка, пока он не успокоится. Я была готова перейти в следующий класс. В тот, где матери, сидя на скамейках в парке, изредка отрывают глаза от книги, чтобы убедиться, что их ребенка не похитили, и не более.
  
– Не сейчас, – сказала я. – Сися спит, она устала.
– Просто дай ему грудь, – посоветовала Нова. – Драгоценный младенец по-любому получает все, что захочет.
Я тупо пялилась в полное разочарования нутро своей сумки. Сок питахайи в какой-то момент открылся и протек, испортив дорогую розовую кожу. Если я продолжу смотреть, то, возможно, обнаружу на дне леденец из меда манука или пакетик цукатов, которые так любят все дети. Я не хотела отвлекать сына игрой в «Тигра Дэниела» на своем телефоне, потому что за это меня тоже осудят. Между тем желание Ларка добраться до лего ничуть не ослабело. И не просто добраться, а разрушить и уничтожить макет. Лего или грудь, грудь или лего, вот и весь выбор. Настойчивость ребенка поражала меня, рев становился только громче, а лицо краснело все сильнее, в то время как последние крупицы логики утекали, высыпаясь в бездонные песочные часы, пока не осталось ничего, кроме шума.
– Что такое «Женское… заведение Центральной Калифорнии»? – спросила Нова, держа в руках листок, у ее ног лежал разорванный конверт. Она повторила вопрос, но я едва услышала, потому что в этот момент Ларк поцарапал мне щеку. До крови. Я дотронулась до раны на лице, и он вырвался из рук, бросился к витрине, со стуком распахнул дверь и вцепился в крышу здания почты, обрушив стену. Крохотный пластмассовый посетитель обиженно завалился на бок.
– «Дорогая Клов, – продолжила читать Нова, – вроде бы так ты сейчас себя называешь. Казалось бы, я дала тебе прекрасное имя, но могу понять, почему ты его больше не используешь».
Я же ничего не понимала. Мозг подвис еще на словах «заведение» и «Центральная Калифорния». Я опустила глаза и увидела, что блузка порвалась.
– «Знаю, ты не хотела быть найденной. Но я тебя нашла, – звучно раздавался голос Новы, и я в какой-то момент даже поразилась чистоте ее произношения; кружок актерского мастерства, за который я платила, определенно дал свои плоды: дочка добавила в голос дрожи, читая строчку: – Потому что ты – мой ребенок!»
Я вырвала листок у нее из рук.
– Что это? – спросила я, а может, рявкнула. Теперь на нас смотрели все, даже те, кто не смотрел раньше. Вывернутая на пол сумка, разлетевшиеся веером конверты и квитанции у наших ног, рыдающая Нова, которая начала вторить Ларку, потому что я отобрала у нее листок в невежливой манере, Ларк, который сначала попытался сильнее разодрать дыру на блузке, чтобы пробурить путь к сиське, а когда не получилось, снова полез в витрину, и я, сидящая на полу в общественном месте, с твоим письмом в руке. Учреждение, не заведение. Женщина-работница перегнулась через стойку и, указав на Ларка, спросила:
– Вы не могли бы сделать так, чтобы он перестал открывать витрину?
Все годы, когда я кожей чувствовала осуждение в общественных местах, не приспособленных для нахождения женщин с маленькими детьми, например на почте, весь страх, который я день за днем испытывала, страх, что мы не справимся с обычными, повседневными задачами – отправить посылку, забежать в магазин за продуктами или одеждой, – ужас, который я переживала при мысли, что дам волю гневу или раздражению и мою налаженную, нормальную жизнь у меня отнимут, – все это подкатило к горлу, и я сказала:
– А вы не могли бы повесить замок на витрину с поделками из лего, которую может открыть ребенок? И кстати, зачем вообще выставлять здесь лего? Вместо этого могли бы сделать полку с детскими книжками, чтобы малыши могли почитать, пока их родители стоят в очереди.
Женщина моргнула.
– Но парень, который собрал здание почты, был участником на шоу «Мастера лего». Он наш, местный.
– А, ну раз местный, то слава богу, – бросила я. Она поморщилась от моей прямоты, но тут выяснилось, что я еще не закончила. – А для кого тогда вообще эта выставка, если не для ребенка? Какой в ней смысл?
Пожилая женщина, похожая на бабушку, стала потихоньку отодвигаться от меня, словно до нее дошло, что в текущей ситуации она может оказаться заложниках. Зал почты поплыл у меня перед глазами.
– Нет, ну вы серьезно? Какой ребенок откажется поиграть с цветным пластиком? Моему сыну три года. Он всего три года на нашей планете! Это ничтожно мало. Представьте, что вам сейчас три.
– Он выиграл в шоу. Он очень талантливый архитектор.
– Что ж, – сказала я, открывая стеклянную дверь, – мой сын проявляет немалый интерес к архитектуре. – Ларк просиял, не веря своему счастью, глаза у него вспыхнули безумным светом, и он начал передвигать маленькие фигурки, озвучивая персонажей на разные голоса. Для игр, развивающих воображение, всегда подходящее время. Я уставилась перед собой. Может, из-за циклического характера заботы о ребенке ты и не смогла оставить отца? Материнство пригвоздило тебя к месту, заставило воспринимать что-либо иное как невозможное.
Нова потянула меня за штанину и попросила:
– Давай уйдем.
Но как бы ужасно ни обстояли дела прямо сейчас, я знала: стоит мне выйти за дверь, на яркое солнце, и станет в разы хуже. Потому что теперь я была женщиной, которая держит в руке письмо от родительницы.
– Э-э… простите. – Да неужели? Неужели этот парень, по виду студент колледжа, хочет уступить мне место в очереди? – Можно мне вон ту ручку? – пробормотал он, стоя слишком близко и глядя на Ларка, который использовал одну из привязанных к стойке ручек в качестве аэроплана, на котором катал лего-человечков, наконец спокойный и довольный. – Мне нужно надписать адрес.
Я провалилась в место, где правит насилие. Я представила руки отца, как он над кухонной раковиной вычищал грязь из-под ногтей после смены при помощи жирного крема для рук, который в ходу на фермах, и перочинного ножа. Как одной рукой он мог обхватить мне шею целиком.
– Вам требуется именно та ручка, с которой играет ребенок? – вежливо уточнила я, чувствуя, как губы растягиваются в неестественную улыбку.
Молодой человек кивнул, всем своим видом излучая уверенность.
– Эй, мать этого мальчика здесь? Может она попросить ребенка взять другую ручку? – крикнула я, обращаясь к очереди. – Кто-нибудь видел его мать? Она вообще здесь?
Парень посмотрел на меня с презрением. Да кто я такая, чтобы что-то ему говорить, – женщина, не представляющая для него никакого сексуального интереса?
– Возьми другую, говнюк, – прорычала я. Ларк напрягся, будто на моем месте вдруг оказалась чужая тетя. А я в этот момент и была чужой тетей, извергая изо рта отцовские словечки, что, неправда? Говнюк, мешок с дерьмом, шлюха.
Студентик пробормотал себе под нос «сука» и задвинулся обратно на свое место в очереди. Старушенция устроила целое шоу, доставая из сумочки ручку и мятную конфетку и суя их парню в руки. Пять минут назад эта мятная конфетка могла бы успокоить моего малыша, но нет. Она еще попыталась устыдить меня взглядом, что я не помогла юноше, но я смотрела прямо перед собой. «Женское учреждение Центральной Калифорнии».
  
К тому времени, как подошла моя очередь, слезы без остановки текли у меня по лицу, а обе груди плакали молоком. Два мокрых пятна расплывались на сосках. Я ощущала слабый запах собственной мочи. Та самая женщина, которая просила меня угомонить Ларка, теперь нажимала на кнопки за стойкой, распечатывая бланк доставки, пока у меня из всех мест лилась жидкость, а лицо чесалось от обиды и раздражения. Я боялась, что, если придется открыть рот и заговорить, изнутри вывалится дохлая кукушка.