Предел терпения
Челси Бикер
Предел терпения
Эта книга посвящается моей матери, которая оживает в каждой строчке
Я молюсь, чтобы жизнь у нее была иной, чем у меня.
Позволь мне жить, дорогой Отец.
Не оставь ее без матери, как меня.
Chelsea Bieker
MADWOMAN
Copyright © Chelsea Bieker, 2024
Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав
© М. А. Валеева, перевод, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
Глава 1
Мир не создан для матерей. И все же матери создали мир. Мир не создан для детей, но дети – это будущее. Что-то такое я видела на плакатах в детских поликлиниках: агитация в защиту жизни. Или по общественному телевидению. Когда я училась в школе, обеденный перерыв мы проводили, уткнувшись носами в тарелки, пока нервный коротышка-директор орал в мегафон, требуя тишины. Это было до эры интернета, вирусных видеороликов и осознанного родительства. И директор, и раздатчицы в столовой часто замахивались на нас, но никогда не били. Не помню, чтобы я рассказывала тебе об этом. Уверена, раньше это казалось мне неважным – я имею в виду мое детство; в то время главным для нас было пережить отцовский гнев. Так что торжественное поедание обжаренных картофельных шариков в школьной столовой, вероятно, представлялось мне раем.
Там, где ты сейчас, подают картофельные шарики?
Теперь я мать Новы и Ларка, семилетней девочки и трехлетнего мальчика, и, похоже, приближаюсь к важному открытию. Точнее, важное открытие надвигается на меня. Мои записи послужат нам обеим свидетельством. Мир не создан для нас, определенно не создан – попробуй хотя бы оплатить детский сад, – но кое-что я начала понимать, и смутное чувство переходит в уверенность. Я говорю об энергии насилия. О том, как насилие заставляет женщин сжиматься, чтобы стать незаметными, и считать себя счастливицами в таких ситуациях, где ни о каком счастье нет и речи. Даже когда мы думаем, что оставили насилие позади, достаточно оглянуться – и увидишь, что его длинные руки дотянулись до каждого сделанного нами выбора.
Долгие годы, несмотря на все увиденное и пережитое, я продолжала думать, что мне удалось избежать этих длинных рук. Что в жизни важнее всего принимать разумные решения. Например, если я буду не такой матерью, как ты, и обеспечу мирную семейную жизнь, то смогу оставить прошлое позади. Нет, не просто оставить. Полностью стереть его.
Я бы, например, не обременяла себя воспоминаниями о том, как ты кладешь в магазинную корзинку упаковку питьевой воды в пластиковых бутылках. На нее была скидка, которой мы специально ждали. Ты почему-то решила, что, если у женщины из сумки торчит горлышко бутылки с водой – это верх роскоши. Ты даже мне внушила восторг оттого, что я таскаю с собой бутылку в мини-рюкзачке, украденном нами в универмаге «Мервинс». «Никому не смотри в глаза», – велела ты, когда мы вышли, не расплатившись. Совесть из-за воровства никогда нас не мучила. Жизнь задолжала нам мелкие вознаграждения. Нельзя было красть лишь в продуктовых магазинах. «Только не здесь!» – раздраженно прошипела ты, когда я однажды решила прикарманить шоколадный батончик. Я спросила почему. «Нельзя кусать руку, которая тебя кормит», – объяснила ты. Я тогда не поняла. Так же, как не понимала, почему бутилированная вода – «Кристалл гейзер», если быть точной, – имеет такое значение. Теперь я знаю, что легче было сосредоточиться на внешних пустяках, чем взглянуть в лицо голому факту: мы не знали, доживем ли до завтра.
В тот день мы, возможно, тоже купили бы воду, не поедь отец с нами, и, возможно, дома успешно рассовали бы бутылки по укромным местам и даже улучили бы момент удовольствия, когда, запрокинув головы, пили бы из горлышка в общественном месте, там, где другие могли нас увидеть и подумать: «Кто же эти достойные мать и дочь, окруженные безмерной любовью и заботой и пьющие кристально чистую воду?» Но отец уже неделю сидел дома, залечивая травму: раздавил средний палец во время смены в шахте, что-то связанное с техникой безопасности – отвлекся, когда нужно было смотреть в оба. Он слегка поутих на обезболивающих таблетках, но в то утро заявил, что устал находиться в четырех стенах. «Прощай, покой!» – шепнула ты мне одними губами, когда мы садились в машину.
Отец, конечно, поумерил пыл, но ты переоценила его спокойствие. В магазине он быстро вычислил твой порыв и расправился с ним, швырнув упаковкой воды из тележки в стеллаж с печеной фасолью. Кругом банки, а он рычит тебе в лицо, что ты нищая сука, а суки вроде тебя пьют грязную воду из лужи. Что касается словесных оскорблений, так обычно и происходило: он не орал, не кричал, а скорее тихо рычал, как дьявол, чтобы было слышно только вблизи.
Ты попыталась собрать банки, но их было слишком много. Люди глазели. А я злилась… на тебя, а не на отца – что само по себе признак болезни, я знаю, но туда мы еще доберемся, обещаю, – но сильнее всего меня взбесило, что ты больше беспокоилась о впечатлении, которое производишь на зевак, чем пыталась защитить себя. Теперь я знаю: ты не хотела, чтобы тебя жалели чужие люди. В то время я лишь недавно научилась ловить волну жалости, которая высасывала жизнь и подготавливала холст для последующей росписи всеми красками стыда. Я была слишком мала, едва ли лет восьми, и все еще лелеяла надежду, что кто-нибудь совершит благое дело и пустит отцу пулю промеж глаз.
Мы ведь усыпляем больных животных, когда не хотим, чтобы они страдали или заражали здоровых. А людей оставляем жить.
Ты, низко опустив голову, твердила: «Все хорошо, все в порядке», пока мы гуськом шли за отцом на выход, ничего не купив.
Правда, в кармане я сжимала пачку жевательной резинки. Которую никогда и ни за что тебе не показала бы. «Это ли не предательство?» – думала я, пока отец рулил на «Джимми» в сторону «Бургер Кинга» – в людное место, чтобы не задушить тебя. Временами мы могли просто переждать приступы ярости, разрабатывая стратегию безопасности, и отец сам принимал активное участие в нашей игре на выживание. Когда ты проснулась на следующее утро, на тумбочке у кровати тебя ждала бутылка «Аквафины». Ты прижала ее к груди. Я было начала говорить, что это совсем не та марка, но ты перебила: «Видишь? Он меня любит!» Я только покачала головой в ответ на твою глупую способность прощать. «Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала ты, убирая выигранную, как ценный приз, бутылку в сумку. – Ты думаешь, что, когда вырастешь, будешь делать все по-другому, лучше меня».
Я думала, рождение детей – нежное и подвижное продолжение моего тела, бережно укутанное в слинг из натурального льна, – поможет мне избежать ошибок. Что, став матерью, я наконец повзрослею и превращусь в ту личность, которой должна была быть с самого начала. Младенцы не позволяют отвлечься ни на что другое. Когда кормишь грудью, нет времени предаваться воспоминаниям, нужно следить за набором веса и дефекацией ребенка. Изнеможение, полное счастья; новая жизнь в руках. Временами мне даже казалось, что уловка сработала. Но теперь мои дети выросли из младенчества, превратились в самостоятельных личностей, которые ходят, говорят и подставляют мне зеркало за зеркалом. В этих зеркалах я вижу собственное лицо, и выглядит оно совсем не так, как я надеялась. Вместо исцеления и преображения благодаря разумному материнству сквозь мои черты проступает лицо отца, и мы так похожи, что я вижу не свои глаза, а его. А за ними, в глубине, вижу твой, дорогая родительница, взгляд, полный затаенного ожидания, скорби, а в самых худших случаях – кипящего праведного гнева.