Казачий повар. Том 1 (СИ)

— Мозги встряхнулись, — пояснил я, с дурацким видом постучав себя по виску пальцем.
— Ну да, можно и так сказать, — усмехнувшись, сказал Артамонов. — Мозговое смятение. А если по-научному, то Commotio cerebri.
Я постарался придать своему лицу максимально тупой вид, чтобы больше не показывать свои неадекватные эпохе медицинские познания. Сработало, так как фельдшер снова принялся меня успокаивать:
  
— Ты не бойся, в таком возрасте это совсем не страшно. Отлежится — все пройдет. И не вспомнит через пару недель.
— А мать родную, которая едва его не погубила, вспомнит ли? — не переставая всхлипывать, заныла тревожно мать. — Заикаться бы не начал…
Артамонов переключился на женщину, убеждая и её, что волноваться нечего. Тем временем домой вернулась старшая сестра. Она бросилась было к Пашке, но по пути столкнулась с фельдшером. Оба залились краской. Артамонов как-то очень сбивчиво объяснил девушке, что с Пашкой всё будет хорошо. Потом он, продолжая краснеть, неловко раскланялся, и выбежал из хаты.
Я какое-то время смотрел ему вслед. А потом старшая закрыла дверь и тихо подошла к нам.
— Кулеш ещё остался? — спросил я.
— А ты не наелся? — удивилась сестра, нахмурясь.
— Свиньям отдавать не вздумай, — только и ответил я. — И руками не машите почём зря.
— Это всё от кулеша твоего? — догадалась наконец-то мама.
Она вдруг взяла себя в руки, вытерла рукавом слёзы.
Отпираться не было смысла.
— Как будто бы да, от него, — признал я.
— Ты что туда добавил? — спросила мать с ужасом.
— Да ничего… Помолился я, перед тем, как на кулаках с Гришкой выйти.
— Ты ещё и дрался⁈ — возмутилась мама, уже забыв про свои недавние слёзы.
От этого окрика заворочался Пашка. Все мы сразу же повернулись к нему. Братец осторожно приподнялся с лавки. Взгляд его был вполне осмысленным. Он тихо сказал:
— Старшой, извини… Мутит меня что-то после твоей еды…
Я облегченно рассмеялся.
А мать теперь сама взяла моё лицо в руки и повернула к себе. Наши взгляды встретились и не было в глазах этой женщины и намёка на страх или слабость.
— Ты драться ходил? Совсем себя не бережёшь? Тебе же завтра в путь! А если бы сломал чего?
— Я, кажется, Гришке руку сломал, — слегка сконфузившись, повинился я. — А может еще и спину ушиб.
Мать недовольно помотала головой, но не нашлась, что ответить. В следующую минуту ее внимание переключилось, к счастью, на Пашку. Она встала, подошла к младшему сыну и обняла его. Паша, видимо забывший вовсе про подзатыльник и его эффект, непонимающе уставился на меня. Я лишь улыбнулся ему и пожал плечами.
Пока женская часть нашей семьи суетилась вокруг Пашки, я собрал остатки кулеша и упаковал в берестяной туесок. Плотно закрыв крышкой, на всякий случай отнёс его в подвал. Не стал заходить в ледник, а просто поставил на один из коробов. Не скажу, что у нас был прямо-таки полный подпол припасов, но жили мы не слишком бедно.
Вернувшись в хату, я быстро попрощался с домашними и вышел на улицу. Мелкая пыталась меня остановить, но мне совсем не хотелось сейчас оставаться внутри. Слишком много дел ещё нужно было решить, прежде чем отправляться в путь.
Солнце уже село. Я прошёлся взад-вперёд по двору. Димкина память цеплялась за знакомые ему предметы, а мне от этого хотелось всё потрогать. Коснулся рукой стены сарая. Прошёлся до свинарника. Животные уже спали, но я всё равно почесал самую жирную хрюшку по загривку. Потом всё-таки собрался с силами и вышел со двора.
На улице никого не было. Из изб доносились когда песни, когда причитания, а когда и рыдания. Все собирались в дорогу, прощались с родными.
На дороге показался Федька, идущий мне навстречу. Верный товарищ хотел узнать, как там мой Пашка.
— Что кислый такой? — спросил я с улыбкой.
— С Пашкой всё хорошо?
— До свадьбы заживёт. Мозги в голове встряхнулись слегка. Может теперь умнее станет, — отшутился я. — А Степка с женой прощается?
— А вот тут беда, — вздохнул Фёдор. — Не пускают его.
— Как так? Жеребьёвка же была…
— Была да была, — Фёдор в сердцах ударил кулаком по раскрытой ладони. — Но жена молодая ведь. А он единственный сын в своей семье.
Я положил руку на плечо другу, стараясь как-то приободрить.
А потом заметил в ночном сумраке двоих казаков, без дела стоявших у входа во двор нашего атамана. Узнал в них дружков Григория, тех самых, что сегодня приходили на ручей.
— Приезжий офицер у атамана остановился? — спросил я Федора, хотя уже и сам сообразил.
— Угу, — подтвердил товарищ. — Гришка к нему пошёл. За Степана просить.
— За нашего Степана? Я ничего не понимаю, Федь… — честно признался я.
— У Стёпки жена, да серьга в ухе. Он один у семьи, как ни посмотри. Вот Гришка и пошёл себя на него менять. От всей души, сукин сын. От всего его благородного, мать его растак, сердца!
Последние слова Федя произнес так громко, что парочка, ошивавшаяся у атаманова дома, нас заметила. Не успели они нам крикнуть чего-нибудь обидного, как во двор вышел и сам Гришка.
Похоже, новой перепалки, а то и драки, было не избежать. Но что поделать, не убегать же нам. Остались на месте, ожидая, пока троица сама к нам приблизится.
Между тем, Григорий сказал что-то своим дружкам и те принялись его обнимать.
— Да может это и к лучшему… — поразмыслив, попытался я успокоить возмущенного Федора. — И Стёпка с женой останется, и ублюдок этот у нас на глазах всегда будет.
Григорий наконец-то повернулся в нашу сторону. Как я и ожидал, вся троица направились к нам. Федя подобрался, готовый к драке. Мои кулаки тоже непроизвольно сжались.
Григорий остановился в паре метров от нас. Дружки его встали за спиной, насмешливо пялясь, но ничего не говоря вперед «старшого». Несмотря на сегодняшнее поражение, выглядел Гришка не просто уверенным в себе и в своих силах, но по-настоящему радостным.
Сложив руки на груди, он глянул на меня искоса, с хитрецой.
— Ну что, Дмитрий? Всё-таки вместе служить будем! — и неожиданно улыбнулся, причем совершенно беззлобно.
Я крякнул от удивления, слегка растерявшись от неожиданно дружелюбного поведения своего противника.
— Ну, значит на то воля Божья… — пожав плечами, пробормотал в ответ.
— Хорошо ты дрался сегодня, — вдруг похвалил меня Григорий. — Недооценил я тебя. Как там Павел?
— Жить будет, — ответил я. — Спасибо.
— Языком с ним трепите меньше, тогда подружимся, — посоветовал Гришка. И, махнув рукой своим, зашагал прочь. Все трое обошли нас с Федей вежливо, никто даже не подумал задеть плечом, как бывало раньше.
Мы с Федей лишь удивленно переглянулись.
* * *
На рассвете мы уже седлали коней. Путь предстоял неблизкий. Сперва надо было добраться до Читы. Скорее всего, этот участок пути будет самым безопасным — впрочем, от местных можно было всего ожидать. Казаки не боялись столкновений с коренными народами, но всё же надо было держать ухо востро.
Проводы были короткими. Успели наобниматься и наплакаться за ночь. Только мы с Федей задержались, прижимая к себе Стёпу. Тот чувствовал себя ужасно, явно виня себя в том, что сломался под напором матери и жены. Мы, как смогли, успокоили друга и сказали, что так будет для всех лучше.
Затем казаки пустились в путь. Благодаря мышечной памяти Димы, я удивительно хорошо держался в седле. Пока ехали, размышлял о том, где сейчас его сознание. Парень ведь просто сидел на завалинке, никакой опасности не было, не мог он внезапно умереть. Тем более, что я ведь могу обращаться к его памяти, а значит и она уцелела. Пусть это труднее, чем рыться в своих собственных воспоминаниях, но тем не менее. Главное, что работает. А значит, мое «переселение» не убило Димку, ему просто пришлось потесниться и теперь мы вместе делим это тело. Спрашивается, почему тогда его не слышно? Ну, видимо, мозги человека двадцать первого века, пожилого вдобавок, все-такие помощнее будут — вот меня и выбрали за главного. На том и порешил, утешая себя тем, что Димка не умер и моей вины в случившемся никакой нет.