Казачий повар. Том 1 (СИ)

Фельдшер усмехнулся, не сводя с меня глаз. Это странное состояние настоящего Димы, тот факт, что в его теле вообще оказался попаданец… разве во всех книжках про них носителю не полагалось сперва помереть? Получается, Артамонов всё-таки убил парнишку?
— А ты думал? Я ж хотел тебя лесу отдать, да вещички твои в тушу сложить. От моего яда человек неделю без движения лежит, пока его лесные звери едят. А ты вон оклемался, память только отшибло маленько. Не знаю даже, что не так пошло.
  
Гриша застонал, попытался приподняться, но сил не хватило.
— Лежи уж, казачок, — бросил Артамонов, даже не глядя в его сторону. — Тебе сейчас не до геройства.
— Зачем всё это? — не удержался я от вопроса.
— Затем, что лес нужно кормить, — фельдшер переступил с ноги на ногу, но штуцер не опустил. — Крытин, дурачок, всё какую-то колдовскую силу искал. Но я-то не сумасшедший, Жданов. Я знаю, что если лесу не приносить жертву, он взбунтуется. Я это всё для людей делал, понимаешь? И ты мне очень помог.
— Каким образом?
— Помнишь тунгусов, что на бурят напали? Так они меня искали, правда, сами об этом не знали, — осклабился Артамонов, а потом облизал пожелтевшие зубы. — Я парочку их охотников… ну, ты понял. Вот они и пошли леса шерстить. А тут вы с Григорием. Я тогда Алексею Алексеевичу на ухо и шепнул, что нужно вас в разъезд послать. И так удачно вы тунгусов порезали! Я тогда понял, Дмитрий, что ты мой талисман. Прошёл с тобой до самой Читы. С Крытиным нехорошо получилось, но он же совсем безумный был, хоть и делали мы одно дело. Но рисковать не хотелось. А теперь, когда мы оказались так близко к тунгусским пещерам, грех не воспользоваться этим.
— Так это ты… Маринку?.. — Григорий даже сквозь боль нашёл силы прохрипеть это.
— И Маринку, и других, — равнодушно пожал плечами Артамонов. — Но это не напрасные жертвы. И вы не просто так помрёте, а чтобы лес и духов успокоить.
— Сейчас ты за всё ответишь, — процедил я, взводя курок.
— Опусти револьвер, Жданов, — Артамонов наставил штуцер прямо мне в лицо. — Вы оба уже не жильцы.
Я моргнул, прогоняя дурноту. Отчего-то у меня начало темнеть перед глазами. Я выстрелил первым, не покидая своего укрытия.
Пуля просвистела мимо, и в тот же момент Артамонов выстрелил из штуцера. Я захрипел и выронил пистолет, пытаясь зажать горло. Крови было слишком много. Фельдшер закинул оружие за спину, подошёл к дыре и выволок меня оттуда. Бросил на каменный пол, как мешок с картошкой.
— Вот и всё, — прохрипел он. — Сейчас добью, и…
Внезапно откуда-то снова раздался медвежий рёв. Звук распространялся каким-то странным образом: не было даже понятно, снаружи пещеры рычат или изнутри. Но Артамонов вдруг поёжился.
— Знаешь, раны-то у вас, как погляжу, смертельные, — усмехнулся он, но глаза фельдшера всё равно бегали. Он явно занервничал. — Так что далеко вы не убежите. А медведь на запах крови скоро придёт.
С этими словами Артамонов заспешил к выходу из пещеры. Я попытался подняться на ноги, но рана была слишком серьёзной. И кровотечение совсем не хотело останавливаться.
— Не сработало твоё колдовство, — прохрипел Гришка.
— Может, в каймаке дело, а не в свежем молоке, — вздохнул я, провожая взглядом Артамонова.
Фельдшер скрылся из виду спустя несколько секунд. Пещера погрузилась в тишину. Её прервал тихий, безрадостный смех Григория.
— Ну что, Жданов, не думал, что вместе со мной помрёшь?
— Мы ещё не померли, — ответил я. Но встать так и не смог. Тело словно коченело.
А потом из прохода неспешно вышел огроменный бурый медведь. Он остановился метрах в пяти, повёл носом, глядя на нас маленькими карими глазами.
— Митька… — позвал Гриша.
Я не ответил. Медведь стоял на месте и смотрел на нас. Затем он просто улёгся на выходе из пещеры и, распахнув громадную пасть, сонно зевнул. Положил тяжёлую голову на лапы и прикрыл глаза.
— Что за чертовщина… — прошептал Григорий.
Я хотел ответить, но сознание уплывало.
Очнулся я от холода. Сколько времени прошло, час или два, я не знал. Но в пещеру всё ещё затекал призрачный лунный свет и играл на бурой шкуре спящего медведя. Рядом слышалось тяжёлое дыхание Григория.
— Живой? — спросил я, едва ворочая языком. Во рту словно крыса сдохла.
— Ага, — отозвался он. — Ты как?
Я ощупал бок. Рана была глубокой, но кровь остановилась, и боль если не ушла, то точно притупилась. Только мутило до сих пор. Гуранский чай на каймаке, да с обжаренной мукой вместо яиц, работал совсем иначе. Раны не затягивались сами по себе, но отчего-то и умирать не давали.
— Перевязаться бы, — сказал я. — Пулю никто из нас не вытащит.
Гришка кивнул. Мы кое-как разорвали рубахи и перетянули раны. С каждой минутой чувствовали себя всё легче и увереннее.
Медведь лежал всё там же у входа. При нашем движении он поднял голову, посмотрел на нас долгим, спокойным взглядом и снова уронил морду на лапы.
— Пропустит? — шепнул Гриша.
— Попробуем.
Мы двинулись к выходу, стараясь ступать тихо. С каждым шагом идти было легче, только тошнота никак не уходила. Медведь даже ухом не повёл. Только когда мы подошли совсем близко, он коротко рыкнул. Между его задними лапами и выходом из пещеры было примерно полметра.
Мы выскочили наружу. Ночь стояла холодная и звёздная. Меня посетило дурное предчувствие, которое сразу же подтвердилось. Ни Буряточки, ни Монголика не было. Не было и следов крови или борьбы, а значит, лошадки живы. Это давало хоть какую-то надежду.
Мы принялись звать лошадей, медленно пробираясь к тракту. Увы, никто на наш зов так и не явился. Гришка заметил следы в траве и очень скоро пришёл к выводу, что наши лошади поскакали обратно в лагерь. Хотя бы они в безопасности будут. А вот мы — вряд ли. Ночь стояла глубокая, до рассвета мы точно не вернёмся. Неизвестно, что успеет Артамонов к тому моменту предпринять. Что, если заговор, которым он убил настоящего Диму, можно будет повторить?
Грише в голову пришла та же идея. Он спросил меня:
— А у тебя нет никакого рецепта, чтобы от сглаза сберечь?
— Не бывает никакого сглаза, Гриша, — устало вздохнул я.
— Значит, молиться надо…
Я пожал плечами. Но Григорий и впрямь затянул нараспев молитву Животворящему кресту:
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его.
Я её тоже знал, так что на всякий случай начал повторять за казаком:
— Яко исчезает дым, да исчезнут.
— Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.
Странным было то, что при чтении молитвы просыпались остатки сознания настоящего Димы. Мне вдруг стало нестерпимо больно за убитого мальчика. Он ведь не мог даже исчезнуть и обрести покой, пока я находился в его теле.
— И в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, — продолжали мы с Гришей читать молитву.
Внезапно я почувствовал какое-то покалывание в затылке или чуть выше. Словно какая-то часть моего разума пыталась со мной связаться.
— Прогоняяй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диавола.
Я прислушался к собственным ощущениям, к своим мыслям. Словно пытался дотянуться до души Димы, запертой вместе со мной. И тогда услышал его спокойный и тихий голос. Мне не удалось разобрать слов, но я понял главное. Тот, кого убил своей чёрной магией Артамонов, сам позвал меня. Сам в последние минуты молился, чтобы пришла сила, способная уберечь его друзей и семью от колдуна.
— И даровавшего нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякого супостата.
  
Когда мы дочитали молитву до этого момента, спокойное и чистое небо вдруг потряс раскат грома. А потом тучи начали набегать на лагерь вдалеке.
— О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки, — с улыбкой закончил молитву Григорий.