Казачий повар. Том 1 (СИ)

Штабс-капитан долго смотрел на Крытина, потом перевёл взгляд на нас.
— Колдун ваш, — устало усмехнулся он. — Разбирайтесь сами.
Гриша кивнул. Вскинул револьвер и выстрелил. Крытин дёрнулся и затих.
Я выдохнул. Подошёл к Грише, подхватил его, чтобы не упал. Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга.
— Господа, — позвал Алексей Алексеевич. — Гляньте-ка на это L’œuvre du Très-Haut Tout-Puissant.
  
Мы обернулись. Штабс-капитан разорвал рукав и во все глаза смотрел на свою рану. Я подошёл ближе и не поверил: кровь остановилась, края раны медленно стягивались.
— Чай, — догадался я. — Гуранский.
Гриша разорвал рубаху на боку — там, куда попала пуля. Рана тоже медленно затягивалась.
— Это что ж выходит, — пробормотал он. — Мы теперь бессмертные?
— До утра, — усмехнулся я. — А там до докторов дотерпим.
Мы стояли втроём посреди двора над телом убитого. За забором уже слышались голоса, к нам бежала подмога. Алексей Алексеевич устало вытер пот со лба и вздохнул:
— Хорошо вам, казакам, живётся. А мне ещё генерал-губернатору докладываться.
Дальше всё пошло как по маслу.
Пришли казаки и солдаты вместе с самим Муравьёвым. Тело быстро унесли, пообещав похоронить за пределами кладбища — Богу такая грешная душа ни к чему. Мы же с Гришкой наконец вернулись в казарму и отоспались.
Утром мы выстроились вместе с другими казаками, которых привёл Травин. Штабс-капитана нигде не было. Сотник провёл смотр, прошёлся по нашим папахам и вообще «разбойничьему виду, для забайкальского казака неприемлемому». Отправил перешиваться, так что уряднику Гавриле Семёновичу пришлось распотрошить отрядную кассу. Почти всё время до самого обеда мы провели у портных.
Конечно, обшить такую ораву за день было сложно — с нас только мерки снять и успели. Зато обещали форму пошить строго по забайкальскому уставу. Поскольку все мы были конными, то и обмундирование полагалось соответствующее: Тёмно-зелёные мундиры с желтыми погонами. Шаровары с желтыми же лампасами и папахи с околышами того же цвета. Можно было носить и фуражки, тоже тёмно-зелёные.
Бурки тем, кто ими владел, Травин разрешил оставить. Простые солдатские шинели, что привезли с собой почти все молодые казаки, тоже трогать не стал. Чем ближе к китайской границе мы будем подходить, тем холоднее станет. Успеть бы до зимы добраться да какие-то времянки построить.
Закончив с мерками, мы оказались предоставлены сами себе. Травин приказал обождать, пока закончат с формой. Гришка запил. Не с горя, а так — поминал покойницу Стерхову да и всех несчастных жертв Крытина. Мне же всё равно была нужна компания, так что я пошёл донимать Фёдора.
— Слушай… я хочу человека одного навестить. Сдаётся мне, ты тут уже истосковался, яхонтовый. Хочешь со мной прогуляться?
— К кому?
— К Завалишину. Мы с Гришей его сына спасли недавно. Интересный дядька, и, может быть, знает, куда наш штабс-капитан запропастился.
— А, к чёрту тебя, Митька, — улыбнулся Фёдор. — Пойдём, всё равно баклуши бить.
Я похлопал друга по плечу, и мы вместе покинули казармы. Лошадей седлать не стали — денёк стоял погожий, пройтись было только в радость. Мы очень скоро оказались у скромного двора Завалишина. Фёдор почему-то прошёл дальше. Я остановил друга.
— Ты куда это?
— Ну, ты ж сам сказал про дом какого-то Завалишина? — пожал плечами казак и указал на совершенно другое строение.
Я проследил за его рукой. Ночью мне было совсем не до того, чтобы разглядывать соседские дома. Метрах в пятидесяти от нас стоял особняк. Двухэтажный, с мезонином и балконами. Конечно же, всё ещё деревянный, но выглядел этот домик куда богаче и краше. И куда больше подходил ссыльному дворянину, чем изба, в которой ютились Завалишины.
— Нет, Федя, нам не сюда, — покачал головой я и повёл друга к калитке.
Войдя во дворик, Фёдор огляделся, чуть сдвинул фуражку и почесал затылок.
— Как-то всё обыденно, — сказал он.
У нас под ногами как раз пробежала курица.
— Чуи, мы дома, — не смог удержаться я.
— Ты опять каких-то словечек у бурят нахватался? — неодобрительно покачал головой казак.
На крыльцо, услышав наш разговор, вышел Завалишин. Он сперва не понял, что вообще происходит. На его умном, волевом лице отразилось недоумение, затем — решимость. Бывший декабрист явно был готов к новым гонениям. Но, узнав меня, Дмитрий Иринархович улыбнулся.
— Гостей не ждал, но вам всегда рад, казаки! — сказал он.
— Знакомьтесь, Фёдор, мой надёжный друг, — представил я товарища.
Тот вышел вперёд. Было ли дело в том демократизме, за который пострадали декабристы, или же это Чита и ссылка смыли с Завалишина всю дворянскую заносчивость, но он без обиняков пожал Феде руку. Тогда подошёл и я. Мы обменялись рукопожатиями, Дмитрий Иринархович открыл дверь и крикнул:
— Танечка, завари чай — у нас гости.
Внутри меня что-то на секунду оборвалось. Имя жены, оставленной в прошлой жизни, всё-таки кольнуло под ложечкой. Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Ничего уже не вернёшь. Жизнь я прожил хорошую, нужно быть благодарным за то, что дали второй шанс.
Мы вошли в дом. Васька — младший Завалишин — подбежал к нам и уставился на нашу новенькую форму.
— Как вырастешь, пойдёшь в казаки? — спросил я.
— Конечно, пойду! Я шашкой хорошо махать умею! — сразу же выпятил грудь малец.
Старший Завалишин покачал головой, но ничего не сказал. Его жена уже поставила на стол сперва поднос, а уж на него — самовар. Сапогом, вопреки виденному в фильмах, она его не раскочегаривала. Как вежливый человек, я должен был поддерживать беседу с Дмитрием Иринарховичем и его сыном, но, слава Богу, эту работу взял на себя Фёдор. Болтуном он, конечно, не был, а вот добряком и рубахой-парнем — ещё каким.
Я же с интересом наблюдал за действиями жены Завалишина. Хоть убей, но даже в своей голове не хотелось её по имени звать. Сняла она с самовара крышку. Внутри, оказывается, была труба. Женщина ковшом залила в самовар воду — не в трубу, а в само «тулово». Вода дошла до того места, где «тулово» сужалось, как горлышко. Затем хозяйка закрыла крышку, но труба так и осталась снаружи.
Следом она бросила в трубу несколько крупных кусков угля и три-четыре тонкие деревянные дощечки. Открыла печку, вытащила оттуда щипцами горящую головешку и тоже пустила в дело. Когда топливо разгорелось, женщина надела на первую трубу колпачок, а сверху водрузила ещё одну, уже в форме буквы «Г» — видимо, чтобы дым уходил.
— Принимай, — с улыбкой сказала она мужу.
Дмитрий Иринархович погладил её по плечу, шепнул что-то ласковое, а потом извинился перед Федей и подошёл к самовару. Он откуда-то извлёк небольшие меха и вставил их в незаметное отверстие у самого донышка.
— Богато живут, — шепнул мне Фёдор.
— Дорогая штука? — спросил я тоже не повышая голоса.
— Чего шепчетесь? — правая бровь Завалишина удивлённо взметнулась вверх.
— У нас в станице сапогом раздувают, — развёл руками Фёдор.
— Ну, грешен, — согласился Завалишин. — Всякому человеку хочется себе жизнь упростить.
Хозяин начал раздувать мехами жар в самоваре. Его сын уселся на лавку, к нему присоединилась и хозяйка. Женщина взяла в руки старую, потрёпанную книгу. Уже не обращая на нас внимания, начала читать что-то с Василием. Точнее, мальчик послушно читал (не слишком хорошо для своего возраста), а жена Завалишина помогала с особенно трудными словами. Я прислушался — вдруг что-то знакомое?
— Ничто так не убивает время и не сокращает путь… как упорная, всепоглощающая мысль, — по слогам читал мальчик.
  
Я глянул на Федю, тот пожал плечами. Вдруг в дверь постучали. Женщина сразу же спрятала книгу. Я положительно ни черта не понимал.
— Открыто! — крикнул Дмитрий Иринархович.
Дверь через мгновение отворилась, и в дом вошёл штабс-капитан. Он усмехнулся, увидев нас, и начал стягивать перчатки.
— Как почуял, — с усмешкой заявил Завалишин.