Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

— Невозможно, — прошептала она. — Безумие.
— Искусство, Ваше Высочество. И единственный путь. Вы же хотите владеть будущим? Вы говорили об этом. Так вот, будущее не боится шрамов. Будущее делает их знаменем.
Молчание. Мыслительный процесс пошел. Я буквально слышал, как шестеренки в ее голове перемалывают информацию, примеряя новую роль королевы, диктующей моду даже на увечья.
  
— Новая форма… — повторила она медленно. — Как огранка для треснувшего алмаза.
— Именно.
Она подняла глаза. Все же она такая же сумасбродка, как моя безумная идея.
— Покажите, — выдохнула она. — Покажите, что вы придумали.
Да! Все же она уловила общий посыл. Нужно теперь убедить ее в том, что я вижу. И если получится — то она войдет в историю совсем другим человеком.
Я отодвинул в сторону пузырьки с микстурами и стопку писем. Массивный стол расчищен. Чистый лист плотной бумаги нашелся тут же. Я достал свою авторучку.
Екатерина внимательно наблюдала за мной.
Перо заскрипело по бумаге. Рука, «поставленная» штихелем, работала быстро, почти не глядя, по памяти восстанавливая каждую черту, каждый изгиб. Профиль — гордый, четкий, узнаваемый даже в наброске. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. До Венецианова, конечно, далеко, но схематично вроде похоже.
И поверх него — рваная, безжалостная линия шрама. Никакого смягчения и ретуши. Я зафиксировал всё как есть.
— Вот, — я развернул рисунок к ней. — Это то, что есть сейчас, Ваше Высочество.
Она вздрогнула. Рука дернулась к лицу, пытаясь закрыть его, но остановилась на полпути.
— Вы жестоки, мастер, — прошептала она. — Зачем?
— Я честен. А теперь смотрите, что мы с этим сделаем.
Я снова склонился над бумагой.
— Никаких венецианских масок — это превратит вас в комедианта. Никаких восковых протезов, стекающих на воротник от жара свечей. Мы создадим ювелирное изделие. Вторую кожу.
Ручка заскользила поверх линий шрамов, превращая хаос увечья в узор.
— Основа — золото. Или, еще лучше, платина. Тончайшая, ажурная конструкция. Металлическая паутина, дублирующая контуры лица. Да можно сотни вариаций придумать, люди будут гадать, что будет в этот раз.
Детали проступали на бумаге. Вместо грубого рубца рождалась изящная ветвь. Она повторяла изгиб шрама, частично закрывая его металлом, частично оставляя открытым, превращая дефект в часть композиции. Как прожилка на листе. Как трещина на драгоценном фарфоре, которую японские мастера заливают золотом, повышая цену изделия. Рядом я набросал варианты «прожилок», от ветки сакуры, до паутины кругопрядов.
— Смотрите. Здесь, у виска, линия начинается тонким стеблем, уходящим в волосы. Идет вниз, огибая глаз, и распадается на побеги, перекрывающие самые глубокие повреждения. А здесь, на щеке, превращается в стилизованное крыло птицы. Или в языки пламени.
Екатерина подалась вперед. Взгляд прикипел к рисунку, боль была забыта.
— Но как это будет держаться? — в голосе слышался интерес. Это хорошо. — Ремни на затылке?
Ну уж нет, я не хочу, чтобы это выглядело, как намордник.
— Никаких ремней. Это уродливо и ненадежно. Используем точки опоры, которые уже есть.
Я набросал схему крепления.
— Верхняя часть монтируется в прическу. Гребень или заколка, от которой идет незаметная, тонкая дуга за ухом. А нижняя…
Взгляд на ее ухо. Маленькое, изящное, с бриллиантовой серьгой в мочке.
— Ваше Высочество, вы носите серьги. Мочки проколоты.
— И что?
— Сделаем еще один прокол. Или два. В хряще, выше. Маленькие золотые гвоздики станут анкерами для конструкции. Она жестко сядет, не съезжая, не давя. Станет частью вас.
Екатерина коснулась своего уха. Идея пробить хрящ казалась дикой, варварской, почти языческой.
— Боль?
— Мгновение. Укус осы. Зато потом — свобода.
Я вернулся к эскизу.
— Можно покрыть металл эмалью. Телесного цвета — для маскировки. Или сыграть на контрасте. Черная эмаль. Красная. Золото. И камни. Мелкая россыпь бриллиантов, рубинов. Блеск отвлечет внимание от рубца. Наблюдатель увидит игру света на гранях.
Я поднял голову, ловя ее взгляд. Нужно, чтобы она поняла суть.
— Поймите, Ваше высочество. Люди в высшем свете копируют власть. Хотя кому я объясняю — вы сами это знаете. Вы выйдете в свет в черной вуали, прячась, как преступница, и получите жалость. Выйдете с гордо поднятой головой, с золотой ветвью, растущей из шрама, с украшением, которого нет ни у кого… Завтра половина дам Петербурга нарисует себе шрамы, чтобы носить такие же «украшения». Вы введете моду на раны. Увечье станет знаком избранности и силы.
Глаза расширились. Воображение заработало. Бальный зал. Шепот. Зависть. «Какая дерзость!».
— Моду на раны… — повторила она медленно. — Это дерзко. В моем духе.
Она снова склонилась над столом.
— Но вот здесь, — палец ткнул в эскиз, где линия шла по щеке, — слишком массивно. Похоже на латы. На забрало.
О, она уже приняла саму идею, даже вносит корректировки. Отлично.
— Облегчим, — я начал набрасывать новый узор. — Сделаем ажурнее. Филигрань. Кружево.
Другой вариант. Легче, воздушнее. Тонкие нити, переплетающиеся, как морозный узор на стекле.
— А здесь? — она указала на висок. — Линия идет слишком низко. Открывает край рубца.
Внезапно ручку вырвали у меня из рук.
— Нет, не так! — в ее движениях появилась энергия. — Дайте сюда! Здесь линия должна идти выше, к волосам! Вот так!
Она резко, с нажимом провела черту. А она сноровисто управлялась с ручкой, хотя при талантах ее матери — не удивительно.
— А здесь нужно острее! Как шип! Или как стрела! Не надо цветочков, мастер! Я не клумба! Я хочу… что-то хищное. Опасное. Чтобы даже иногда боялись подойти.
Я отступил на шаг. Перелом произошел. Пассивный объект лечения исчез. Жертва исчезла. Родился соавтор, Творец своего нового лица.
Ее рука летала по бумаге, калеча мои линии, создавая свои. Она спорила, черкала, требовала. В глазах — блеск.
Она приняла условия.
— И камни… — бормотала она, штрихуя эскиз. — Не бриллианты. Слишком сладко. Рубины. Кровавые рубины. Или шпинель. Пусть выглядит как капли крови, застывшие в золоте. Пусть видят, что я платила кровью! Пусть знают цену!
— Гениально, — вырвалось у меня. — Это будет сильно.
Она подняла голову. Лицо, все еще изуродованное, воспаленное, вдруг показалось мне прекрасным в своей ярости.
— Вы сделаете это, Григорий? Сможете воплотить в металле? Точно так, как я хочу? Тонко, как паутина, и прочно, как сталь?
— Смогу. Это моя работа. Более того, их можно сделать с дюжину, от кроваво-красного стиля, до снежно-холодного. Будете носить в зависимости от настроения, погоды, цвета платья…
Она смотрела на меня как-то странно. То ли хотела прибить, то ли наоборт — расхвалить.
Ручка легла на стол. Эскиз сиял обещанием триумфа: золотая вязь, скрывающая шрам, рубиновые капли, хищная, опасная красота. На бумаге всё выглядело великолепно. Но бумага стерпит что угодно, а я ювелир, а не мечтатель. Между красивой картинкой и живой плотью лежала пропасть.
— Эта драгоценность-украшение — заключительный этап, Ваше Высочество, — я чуть остудил ее пыл. — Для него необходима огромная подготовительная работа.
Я сузил глаза, вглядываясь в ее лицо.
— Рубец — это хаос. Ткань прет как сорняк, бурно, неровно, стягивая всё вокруг, коверкая черты лица. Дадим ей волю — и шрам вспухнет, нальется краснотой, станет толстым, как веревка под кожей. Тогда никакая золотая паутина его не скроет. Она ляжет на него, как седло на корову.
Екатерина затаила дыхание. Правила новой игры ей были приняты.
  
— Что делать? — выдохнула она.
— Давить. Мы обязаны загнать этот хаос в рамки. Беверлей поможет. Мы соберем временную конструкцию. Тиски, форма, которая будет давить на шрам. Она не даст рубцу расти вширь и вверх. Заставит его стать плоским. Тонким. Мертвенно-бледным.