Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ)

Но угроза скрывалась глубже.
Через оптику открылась картина будущей катастрофы.
Ткани начинали рубцеваться. Организм, стремясь закрыть прореху, наращивал грубую, жесткую, неэластичную соединительную ткань. Микроскопические стяжки, белые нити фибрина уже начали тянуть здоровую кожу к центру раны, как паутина тянет лист. Вектор натяжения шел от скулы вниз, к углу рта. Другой вектор тянул кожу от виска к глазу.
  
Поведение остывающего металла: если неправильно закрепить деталь, форму поведет. Кожа сжималась.
Если оставить все как есть, если позволить природе идти своим чередом, через месяц этот процесс завершится необратимой деформацией. Рубец созреет, станет твердым, как веревка, и потянет за собой все лицо. Левый угол рта поползет вверх, в вечную, застывшую, злую усмешку. Нижнее веко вывернется наружу, обнажая красную слизистую. Лицо превратится в маску, в гримасу боли, застывшую в камне.
Да уж. Это открытия меня слегка встряхнуло даже.
Но сейчас процесс только начинался. Ткани еще мягкие, податливые. «Живые». Они поддавались воздействию.
Я перевел взгляд на мелкие порезы. В глубине одного из них, под коркой запекшейся крови, блеснула крошечная искра. Осколок стекла? Да ладно!
Мельчайшая пыль, которую не заметил врач. Она осталась там, как мина замедленного действия, готовая вызвать воспаление.
— Беверлей сшил вас на совесть, — пробормотал я, не отрываясь от осмотра. — Но он хирург, не скульптор. Закрыл дыру, но не подумал о форме. Спасал жизнь, не красоту.
— Что вы видите? — спросила она шепотом, боясь шевельнуться. В ее голосе слышалась едва теплящаяся надежда. Она поняла, что я не издеваюсь, работаю, ищу выход.
Я убрал перстень, нажав на пружину. Линза спряталась.
— Я вижу, что война не закончена, Ваше Высочество, — ответил я, разглядывая кожу. — Битва за ваше лицо только начинается. Главный враг сейчас — время. Ткани начали стягиваться.
Я указал пальцем на линию шрама, не касаясь ее.
— Здесь и здесь. Кожа тянет. Если мы ничего не предпримем, рубец деформирует лицо. Перекосит рот и глаз. Вы станете… другой.
Она пошатнулась.
— Значит… надежды нет? — прошептал она.
— Наоборот, — возразил я. — Процесс запущен, но он управляем. Пока рубцы мягкие, мы можем диктовать им свою волю. Заставить их застыть так, как нужно нам, а не природе.
— Вы говорите о надежде, мастер, но глаза вас выдают. Вы смотрите на меня как на разбитую фарфоровую куклу. Мусор. Осколки проще вымести, чем склеить.
Резкий разворот — и она уже у занавешенного зеркала. Пальцы вцепились в черный бархат, готовые сорвать покров, но страх победил и ткань осталась на месте.
— Правду, Григорий, — потребовала она, сверля взглядом темную материю, за которой пряталось отражение. — Только правду. Без этой вашей ювелирно-изящных утешений для слабых духом. Смогу ли я… вернуться? Стать той, кем была до этой проклятой поездки? Вернуться той, на кого смотрели с восхищением, а не с ужасом?
Лгать бессмысленно — она слишком умна. Она видела лица в зале суда, видела ужас в глазах матери.
— Нет, Ваше Высочество, — я не смог приукрасить реальность просто из уважения к ее мужеству. — Не сможете.
Плечи Екатерины дрогнули.
— Лгать не буду, — я сделал шаг вперед, не пересекая, впрочем, невидимой границы этикета. — Вернуть прежнее лицо, который знал весь двор, невозможно. Ни я, ни доктор Беверлей, ни лучшие светила Европы, ни даже какая-либо магия не сотрут эти следы. Ткань утрачена. Мышцы повреждены. Симметрия разрушена необратимо. Шрамы останутся. Они побледнеют, истончатся, но будут с вами до конца дней. Это факт.
Екатерина медленно и плавно повернулась ко мне. Лицо исказилось яростью, испепеляющей яростью женщины, у которой все отняли.
— Вы смеете… — шепот, переходящий в шипение. — Смеете говорить мне это? Вы, создавший эту машину?
Голос взлетел до крика.
— Вон! Убирайтесь! Видеть вас не желаю! Повешу! Сгною в крепости! Вы лжете! Молчать! Я не желаю слышать это все!
Рука метнулась к столу, пальцы сомкнулись на тяжелом серебряном подсвечнике. Она собралась в меня швырнуть этой штукой. Сумасбродка!
— Стоять! — гаркнул я, перекрывая истерику командным тоном. — Я сказал, что нельзя вернуть старое! Но я не сказал, что все кончено!
Она застыла с занесенным подсвечником в руке. Грудь тяжело вздымалась, в глазах блестели слезы бессилия.
— О чем вы? — прошипела она, медленно опуская подсвечник. — Вы же только что сказали, что я останусь уродом!
— Я такого не говорил. Возможна реконструкция, Ваше Высочество. Я бы назвал это — перерождение.
Я подошел вплотную, глядя на ее раны, все больше и больше убеждаясь в том, что появившаяся идея — единственный выход в данном случае.
— Послушайте меня, ювелира.
Я указал на великолепный перстень с изумрудом на ее пальце.
— Видите камень? Он совершенен. Чистая вода, глубина, цвет. Но знаете, что в природе идеалов почти не бывает? Что делает мастер, когда к нему попадает алмаз редкой величины, но с трещиной внутри? С включением? С дефектом, который нельзя вырезать, не превратив камень в пыль?
Она молчала, все еще сжимая подсвечник. Благо, опустила его. Я видел, что она внимательно слушает. Любопытство и надежда так и витали в ее эмоциональном фоне.
— Ремесленник, халтурщик — тот пытается спрятать дефект. Замазывает трещину маслом, прячет под массивную оправу, шлифует грани так, чтобы блеск скрыл изъян. Дешевка и обман. Рано или поздно масло высохнет, правда вылезет наружу, и камень назовут фальшивкой, а мастера — мошенником.
Я наклонился ближе, понизив голос до шепота.
— А настоящий мастер действует иначе. Он не прячет дефект — он меняет огранку. Перестраивает геометрию так, чтобы трещина, включение, эта самая «грязь» стали центром композиции. Свет должен играть на нем, превращая катастрофу в уникальный штрих. «Изюминку», которой нет ни у кого. Вспомните «Санси» или «Черного принца». Они не идеальны. Но они великие.
— Я не камень! — фыркнула она, опуская подсвечник на стол. — Я живая женщина! Шрам на лице — это уродство! Клеймо!
— Шрам — это история, — отрезал я жестко. — Документ. Подтверждение того, что вы выжили там, где другие погибли. Знак риска, знак воли.
— Это знак того, что я дура, севшая в неготовую телегу! — бросила она с горечью.
— Нет. Это знак силы. Но только если вы сами так решите. Если утвердите этот нюанс.
Я рискнул взять ее за руку. Она не отдернула.
— Вас воспитали в мире, где красота — это гладкость, симметрия, фарфоровая кожа без морщинки. Любое отклонение от стандарта для вас будет крушением вселенной. Вы хотите спрятаться, надеть вуаль, запереться в темноте и ждать, пока мир забудет. Пока не превратитесь в городскую легенду о «бедной княжне».
— А что мне остается? — спросила она тихо, в ее голосе прозвучала такая тоска, что меня даже немного сбило с толку. — Выходить в свет и ловить взгляды, брезгливость? Слышать шепот: «Смотрите, калека»? Видеть, как мужчины отводят глаза? Я не вынесу жалости, Григорий. Я от нее умру. Я слишком… гордая.
— В точку, — кивнул я, собравшись с мыслями. — Если выйдете в вуали и будете прятать лицо, то станете жертвой. Двор не прощает слабости, вы прекрасно это знаете. Вас сожрут и забудут.
Я посмотрел на нее в упор.
— Но если мы изменим правила игры… Если выставим этот шрам, как трофей, а не как изъян… Как элемент-украшение, который вы носите с гордостью, как корону… Тогда это станет силой. Никто не посмеет вас жалеть. Вами будут восхищаться. Вас будут бояться.
— Украшение? — она посмотрела на меня как на умалишенного. — Предлагаете украсить шрам? Повесить бантик? Нарисовать цветочек?
  
— Наверное, я неверно подобрал слово. Я предлагаю не украшение. Я предлагаю новую форму. Мы не будем прятать шрам под слоем белил. Мы впишем его в новую геометрию лица. Создадим образ, которого нет ни у одной женщины в мире. Лицо, вызывающее трепет.