Драйвер (СИ)

Перед самым отъездом пришли хорошие вести из степи о том, что хан Кончак повержен, с хорошим настроением санный караван готовился пуститься в путь. Арина украдкой навещала Золтана, стараясь скрыть слезы расставания. Золтан, крепко обнимая ее, клялся в вечной любви и обещал вернуться с богатыми дарами и княжеским благословением на брак. Юрий, заметив их прощание, лишь улыбнулся, вспоминая свои собственные юношеские переживания.
  
Декабрь 1188 года 
Дворец Куба (Палермо) 
Джироламо де Сенгальт 
Джироламо отправился в Палермо, ведомый жаждой удачи и звонкой монеты. Выходец из обедневшего рода, он, тем не менее, являл собой образец утонченного щегольства. Высокий и стройный, с иссиня-черными глазами и гордым орлиным носом, он выделялся аристократичной бледностью кожи – отголоском крови норманнских предков. Длинные, ухоженные пряди светлых волос, с едва уловимым каштановым отливом и медью в глубине, благоухали дорогими духами. Несмотря на легкую хромоту, полученную в юности на полях ратных учений, он был неотразим и пользовался неизменным успехом у дам.
В Палермо Джироламо прижился мгновенно, словно хищная орхидея в благодатной почве. Город, бурлящий жизнью, как котел алхимика, и пронизанный паутиной интриг, пришелся ему по вкусу. Представившись практикующим адептом тайных искусств, он, словно комета, врывался на званые вечера, балы и приемы, осыпая знатных дам искрами своего остроумия и обволакивая их чарами изысканных манер. Снабжая мужчин эликсирами, дарующими неукротимую силу, а женщин — бальзамами, пробуждающими дремлющую красоту, он оказывал деликатные «медицинские услуги», о которых шептались за веерами. Вскоре Джироламо стал желанным гостем, яркой звездой, сияющей в лучших домах Палермо. Однако за фасадом светского льва скрывался расчетливый ум и холодное сердце игрока. Джироламо был не просто очаровательным авантюристом, он был стратегом, плетущим свою сеть с терпением паука. Эликсиры и бальзамы служили лишь приманкой, способом проникнуть в святая святых сицилийской аристократии, узнать их тайны, слабости и пороки. Он выслушивал исповеди влюбленных дам, утешал разочарованных мужей, подливал масла в огонь назревающих конфликтов, аккумулируя компромат и плетя нити влияния. Его истинной целью были не деньги, хотя они, безусловно, были приятным бонусом. Джироламо стремился к власти, к возможности манипулировать судьбами сильных мира сего, дергать за невидимые ниточки, оставаясь в тени. Он мечтал создать собственную империю, основанную не на золоте и титулах, а на информации и контроле.
Вскоре его услуги стали пользоваться спросом не только у дам и кавалеров, но и у влиятельных политиков и представителей криминального мира. Джироламо стал посредником в щекотливых делах, хранителем чужих секретов, арбитром в спорах. Он знал, кто с кем спит, кто кому должен, кто кого предал. Эти знания были его оружием, его щитом и ключом к безграничной власти.
Он виртуозно балансировал на грани, играя со смертью, как с картами. Опасность придавала его авантюре особый привкус, опьяняла его разум и толкала на все более рискованные предприятия. Он был уверен в своем успехе, в своем умении предвидеть последствия и избегать ловушек. Но Палермо – город коварный, полный неожиданностей и предательств. И даже самая хитрая орхидея может погибнуть, если корни ее проникнут в отравленную почву. Однажды утром он был разбужен явившейся по его душу королевской стражей и доставлен под Палермо в летнюю резиденцию короля.
Джироламо, сохраняя выдержку, словно отточенную веками, тщетно пытался разгадать причину столь внезапного и грозного визита. В лабиринте его мыслей метались догадки, но ни одна не казалась достаточно значимой, чтобы привлечь личное внимание короля к его скромной персоне. Его провели в просторный зал, щедро озаренный утренним солнцем, превращавшим пылинки в танцующие бриллианты. На троне, словно изваянный из льда и надменности, восседал король Вильгельм. В его глазах не было и искры радушия – лишь ледяной, пронизывающий взгляд хищника, оценивающего добычу.
Король заговорил первым, и его голос, ровный и бесцветный, словно приговор, повис в воздухе: — Нам известно о твоих… талантах, Джироламо, и нам нужна твоя помощь, дабы королева понесла наследника. Способно ли твое искусство сотворить это чудо?
Джироламо склонился в легком поклоне, пряча за учтивой улыбкой рой тревожных мыслей. Королевский заказ был столь же неожиданным, сколь и соблазнительным, но сквозь блеск перспектив зловеще проступали очертания опасности. "Ваше Величество, для меня великая честь удостоиться подобной милости. Мои скромные познания в области… естества, смею надеяться, окажутся полезными", – ответил он, стараясь придать голосу уверенность, которой отчаянно не хватало.
Вильгельм кивнул едва заметно, не позволив ни одной эмоции нарушить маску непроницаемости. — Мы заплатим щедро, Джироламо. Но помни: неудача исключена. Если королева не забеременеет в течение года, ты исчезнешь навсегда. И не только из Палермо.
Холод в голосе короля заморозил надежду. Это был не заказ, а смертный приговор, облеченный в форму королевской просьбы. Джироламо понял, что вступил в опасную игру, где на кону – его собственная жизнь. — Для наилучшего исполнения твоего долга ты будешь жить во дворце. Тебе выделят покои, лабораторию и стражу, — продолжил король, словно перечисляя пункты похоронного обряда.
Джироламо склонился в глубоком поклоне, чувствуя, как страх ледяной хваткой сжимает его сердце. — Я сделаю все, что в моих силах, Ваше Величество. Мои навыки и опыт – в полном вашем распоряжении.
Джироламо покинул королевские покои с тяжелым сердцем. За маской учтивости и лести скрывался леденящий ужас. Он понимал, что теперь каждое его действие должно быть выверено с предельной осторожностью. Малейшая ошибка – и плаха станет его новым домом.
  
Глава 30
 
Март 1189 года 
Кларендон близ Солсбери 
Генрих II Плантагенет. 
Король умирал, но предсмертные его указы, словно раскат грома, сотрясли политические устои Европы. Указ, в народе окрещенный «о слуге двух господ», рубил сплетенные узлы вассалитета: отныне ни один подданный не мог присягать на верность двум синьорам одновременно. Более того, указ лишал самого короля и его род права преклонять колено перед кем-либо, кроме главы династии.
Пламя возмущения охватило не только Францию, где, по донесениям дипломатов и тайных агентов, король несколько дней пребывал в неукротимой ярости, едва не вызвав на дуэль гостившего Ричарда. Впрочем, монарх одумался, а Ричард, рыцарь куртуазный, упустил свой шанс. Как говорится, нет человека – нет проблемы.
Заволновался и Ватикан. Церковным иерархам предстоял мучительный выбор: либо отказаться от обширных земельных владений, включая целые города, либо основать независимую от Рима церковь. Ни на то, ни на другое они пойти не могли, но и открытый мятеж был равносилен самоубийству. Войска стояли наготове, и Генрих был бы рад подобному развитию событий, ведь тогда проблему можно было бы решить одним росчерком топора королевского палача.
Однако хитроумные церковники нашли лазейку в законах, словно змея в траве. Они воскресили из пыли веков древнюю доктрину, гласившую, что папа римский – не просто синьор, но наместник самого Господа на земле, а посему присяга ему – не феодальная повинность, а акт духовного смирения. Генрих, пылая гневом от этой изощренной уловки, вынужден был признать её, ибо не желал ввергать королевство в противоборство с самим Святым Престолом. Но и он не остался в накладе, потребовав от архиепископов и епископов вассальной клятвы за их земельные владения. Те, скрипя зубами и упираясь рогом, но, прижатые к стене неоспоримой властью, в конце концов пошли на уступки.
  
Ситуация разгорелась с новой силой, когда император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса, словно эхом отозвавшись на указ Генриха, своей властной рукой начертал аналогичный закон, очевидно, стремясь обуздать хаос в своих обширных владениях. Под жернова этой политики попал и папский престол, чьи епископы оказались в щекотливом положении, вынужденные лавировать между духовным саном и волей земного владыки, на чьих землях располагались их домены. Франция же ощутила горечь потери, когда "Анжуйская империя" отторгла от нее значительную часть территории. На востоке же землевладельцы оказались перед мучительным выбором: какие земли им дороже – французские, или те, что находились под скипетром Священной Римской империи.