Змий из 70х (СИ)

Он вышел в коридор, где его уже ждала Консуэла с подносом, на котором стояла чашка крепкого кофе специально для него. Суровая старшая сестра смотрела на русского врача с абсолютным, безоговорочным уважением. Весь персонал отделения уже понял: этот человек может быть невыносимым тираном в операционной, но он порвет любого за свою команду и своих пациентов.
Черный правительственный лимузин плавно затормозил у парадного входа Национальной клиники. Эктор, дежуривший у дверей, мгновенно вытянулся в струнку, когда из прохладного салона на раскаленный гаванский асфальт шагнул Исай.
  
Теневой дипломат прибыл с инспекцией. Он ожидал увидеть привычную кубинскую неспешность, слегка разбавленную столичной требовательностью сына в одном конкретно взятом крыле. Но едва тяжелые дубовые двери сомкнулись за его спиной, Исай замер, инстинктивно сканируя пространство цепким взглядом хищника.
Больницу было не узнать.
Вместо привычного гомона, запаха табака и гниющей штукатурки холл встречал звенящей тишиной и резким, кристально чистым ароматом карболки и хлора. Мраморный пол блестел так, словно его полировали вручную час назад. Медперсонал не слонялся по коридорам — врачи и сестры передвигались быстрым, чеканным шагом, обмениваясь лишь короткими, сухими репликами по делу. Никаких расстегнутых халатов, никаких разговоров о вчерашнем бейсболе. Абсолютная, безупречная дисциплина армейского образца.
Главврач, заметивший высокую фигуру русского гостя, даже не попытался подойти с дежурными любезностями. Он лишь затравленно поклонился издали и поспешил скрыться за углом, всем своим видом демонстрируя полную покорность новой власти.
Исай удовлетворенно хмыкнул. Он неспешно поднялся на третий этаж, где располагалась вотчина сына.
Змий нашелся в ординаторской. Он сидел на старом кожаном диване, вальяжно закинув ногу на ногу, и просматривал пухлую историю болезни. Белоснежная рубашка, расстегнутый воротник, рукава закатаны — вид уставший, но дьявольски довольный. На столе перед ним стояла пепельница и пузатая бутылка темного рома.
— Я просил тебя навести порядок в одном крыле, Ал, — густой, ровный голос отца нарушил тишину комнаты. Исай закрыл за собой дверь и прошел к столу. — А ты, судя по лицам местной администрации, устроил военный переворот в масштабах всего здания.
Хирург оторвался от бумаг. На его губах заиграла та самая фирменная полуулыбка, в которой мешались сыновнее уважение и абсолютная профессиональная гордость.
— Добрый день, Исай. Присаживайся, — Змий изящным, привычным жестом плеснул на два пальца густого янтарного напитка в хрустальный бокал и пододвинул отцу. — Я просто не выношу полумер. Если механизм гниет с головы, нет смысла полировать ему хвост. Пришлось немного расширить юрисдикцию ради выживания моих пациентов.
Отец принял бокал, наслаждаясь терпким ароматом дорогого алкоголя. Он внимательно смотрел на сына, и в его суровых, высеченных из камня чертах читалась нескрываемая, хищная гордость.
— Смертность на вверенной тебе территории упала до нуля, — констатировал Исай, делая глоток. — Министр сегодня утром звонил мне трижды, захлебываясь от восторга. Твоя пациентка с зашитой селезенкой оказалась племянницей начальника таможни. Ты понимаешь, что своими хирургическими выходками ты только что подарил мне контроль над всем портовым трафиком южного побережья?
— Я лечу людей, отец, а не твои таможенные декларации, — Ал усмехнулся, откидываясь на спинку дивана и беря со стола тонкую сигариллу. — Мне было плевать, чья она племянница. Местные ремесленники собирались отправить в морг красивую, здоровую девчонку из-за собственной тупости. Я всего лишь преподал им наглядный урок анатомии.
— Этот урок обошелся им дорого. Главврач боится собственной тени, — дипломат вальяжно расположился в кресле напротив. — Ты выстроил здесь идеальную машину, Ал. Этот инструмент давления на кубинское правительство работает без единого сбоя. Я знал, что ты не подведешь, но ты превзошел даже мои ожидания.
Змий выпустил к потолку сизое облачко дыма. В его фиалковых глазах не было ни капли тщеславия — только холодное, математическое понимание сделанной работы.
— Машина настроена, смазана и запущена, — ровно ответил хирург. — Списки толковых врачей из Союза, которых стоит сюда перевести, лежат у тебя на столе с вечера. Я выжал из местных бездельников все соки и заставил их выучить слово «стерильность». Но завтра утром я улетаю.
Исай чуть прищурился, глядя на непоколебимого сына.
— Оставляешь империю на растерзание стервятникам? Как только твой самолет оторвется от взлетной полосы, они попытаются вернуть все на свои места.
— Не попытаются, — Ал затушил сигариллу резким, коротким движением. — Потому что я оставляю здесь цепного пса, который перегрызет горло любому, кто нарушит мои протоколы. Я выковал из их старшей медсестры абсолютного диктатора. И завтра перед отлетом я официально передам ей ключи от этого королевства.
Хирург поднялся с дивана, одним плавным движением накидывая пиджак на широкие плечи.
— А сейчас извини, Исай. У меня финальный обход, а потом меня ждет крепкий кофе и самая жаркая женщина Гаваны на прощальный вечер. Куба — прекрасный остров, но моя командировка здесь окончена.
Дипломат поднял бокал, салютуя вслед уверенно шагающему к двери сыну. Партия была разыграна по нотам, и Змий, как всегда, оказался блестящим козырем.
Раннее утро обняло Гавану мягким, теплым золотом. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна Национальной клиники, ложась ровными квадратами на идеально вымытый, блестящий кафель. В воздухе витал легкий аромат свежего океанского бриза, окончательно вытеснивший застарелый запах плесени и безнадеги. Больница дышала — ровно, спокойно и абсолютно чисто.
Ал стоял у поста дежурной сестры в своем безупречно скроенном костюме. Пиджак привычно перекинут через плечо, ворот белоснежной рубашки чуть расстегнут. Он пил свой последний на этом острове обжигающе крепкий кофе, наслаждаясь тишиной механизма, который сам же перебрал и заставил работать как швейцарские часы.
К нему подошла Консуэла. Старшая сестра выглядела собранной и строгой, как натянутая струна, но в ее темных глазах плескалась едва уловимая грусть. Хирург отставил пустую чашку и взял со стола увесистую папку в плотной кожаной обложке.
— Здесь все, Консуэла, — баритон Змия прозвучал негромко и очень тепло. Он передал папку женщине, и та приняла ее с такой бережностью, словно это была величайшая драгоценность. — Каждый протокол, каждая дозировка, графики кварцевания и схемы экстренной хирургии.
Ал по-мужски уверенно положил свою большую ладонь на ее плечо.
— С этой минуты ты здесь главная. Если кто-то из местных профессоров попытается нарушить эти правила или оспорить твой авторитет — просто скажи отцу. Исай сотрет их в порошок. Но я почему-то абсолютно уверен, что ты справишься сама. Железной леди не нужны няньки.
— Никто не посмеет изменить здесь ни единой запятой, доктор Змиенко, — голос Консуэлы дрогнул, и она впервые за все эти дни позволила себе открыто улыбнуться — тепло и очень искренне. — Спасибо вам. За то, что вернули нам гордость за нашу профессию.
Врач коротко, с нескрываемым уважением кивнул ей и направился в палаты. Настало время прощаться с теми, ради кого он творил чудеса у операционного стола.
Инесия уже сидела на кровати, опираясь на подушки. Рядом, на соседней койке, тихо переговаривалась с сиделкой спасенная кубинка с зашитой селезенкой. Увидев Ала, обе девушки просияли так, словно в палате взошло второе солнце.
  
Хирург подошел к ним, излучая ту самую спокойную, обволакивающую уверенность, рядом с которой любые страхи казались несущественными. Никаких дешевых трюков, только колоссальный мужской опыт и искреннее восхищение женской красотой.
— Доброе утро, прекрасные сеньориты, — Ал галантно поклонился, поочередно взяв каждую за руку и оставив на тонких девичьих пальцах невесомый поцелуй. — Вижу, румянец возвращается, а глаза блестят. Значит, моя работа здесь точно окончена.