Царь нигилистов 7 (СИ)

— Ничего страшного, — сказал Гогель.
— Юридические дебри, — пригрозил Саша.
— Потерплю, — пообещал Гогель.
Ну, конечно! Это же не родственник камергера граф Соллогуб. Это страшный политический преступник. Даже не литератор Достоевский, а прямо глава заговора.
Петрашевский понимающе улыбнулся.
— У меня для вас подарок, Ваше Императорское Высочество, — сказал он, садясь за стол.
  
И протянул Саше две маленьких книжки.
«Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка», — гласило название. А на первой странице стояло посвящение покойному мужу Елены Павловны великому князю Михаилу Павловичу.
Две книжечки представляли собой два выпуска словаря.
Саша сразу понял, что это за «издание», ибо оно упоминалось в материалах дела.
«Словарь» вышел в 1846-м, первый выпуск проскочил цензуру и молниеносно разошёлся, а второй был изъят и три четверти тиража уничтожено. Но Михаил Васильевич как-то смог достать. Не хранил же у себя в Сибири!
— Спасибо! — искренне поблагодарил Саша.
— Что за книга? — спросил Гогель.
— Словарь иностранных слов, — признался Саша, — ничего особенного.
И протянул гувернёру первый выпуск, про который он помнил, что он менее радикален. И смутно надеясь, что не самый продвинутый Гогель не в курсе, что это. Со Страгоновым номер бы точно не прошёл. Даже с Зиновьевым — не факт.
— Дяде Михайло посвящён, — добавил Саша.
Гогель покрутил книжку в руках, прочитал штамп «допущено цензурой», открыл в паре произвольных мест. И ничего не понял.
— Что вас так развеселило, Александр Александрович? — прямо спросил он.
— Обрадовало, — уточнил Саша. — Это жуткий раритет, Григорий Фёдорович. Мечта библиофила.
И протянул Петрашевскому второй выпуск, которому, согласно материалам дела, гость приходился основным автором.
— Подпишите!
Тот подписал и вернул обратно.
Саша вежливо открыл издание и отпил чаю.
Второй выпуск начинался с буквы «м».
Саша полистал сначала из вежливости, но наткнулся на здоровую статью под названием «Национальное собрание», где автор пел дифирамбы французской дуалистической монархии, что продержалась около года с сентября 1791-го, где король оставался главой исполнительной власти. И обильно цитировал принятую тогда конституцию, прямо по статьям: права человека, выборы, парламент, независимый суд присяжных, равноправие и весь набор гражданских свобод.
И это было настолько бальзам на душу, что Саша залип. Вернулся к началу и перечитал ещё раз.
— Господи! — воскликнул он. — Михаил Васильевич! Вы действительно придерживаетесь сейчас тех взглядов на события во Франции конца прошлого века, которые здесь изложены в статье на букву «Н»?
Петрашевский вежливо кивнул.
— Признаться, думал, что вы гораздо радикальнее, — заметил Саша. — И морально готовился к жёсткой дискуссии. Монархия в том виде, который вы описываете, для вас действительно приемлемый вариант?
— Конечно, — сказал гость. — И в том виде, который вы описываете, — тоже.
— Речь о так называемой «конституции» Александра Александровича? — поинтересовался Гогель.
— Почему «так называемой»? — запальчиво спросил Саша. — Она может не нравиться, но всеми признаками конституции обладает.
— Мы возвращаемся к теме вашего выступления перед студентами в Москве в прошлом году? — поинтересовался гувернёр.
— Почему нет? — спросил Саша. — Это очень интересная тема. Я не могу свободно говорить даже у себя дома? В этих комнатах, подаренных мне государем, и отнюдь не за то, что я его сын?
Гогель не нашёлся, что ответить.
— Мне цесаревич пишет из Любавы, как он там дискутирует о политике, любуясь волнами балтийского моря, — добавил Саша. — Ему можно, а мне нет?
— Не думаю, что они обсуждают конституцию, — заметил Гогель.
— Почему? Крестьянскую эмансипацию они точно обсуждают.
— И цесаревичу дозволено больше, чем вам.
— Он ещё не император. А на днях мы с папа́ обсуждали польский вопрос. Вам бы плохо стало, если бы вы это послушали, Григорий Фёдорович. Примерно, как в операционной Пирогова. Ибо препарирование острой политической ситуации — тоже не самое приятное зрелище. А государь сказал мне «спасибо». Ибо ещё способен выслушивать правду, в чём его несомненное достоинство.
Гогель вздохнул и открыл первый выпуск «словаря».
— Григорий Фёдорович, вы бы сходили покурить, — примирительно сказал Саша. — Мне больно вам предлагать столь вредное для вашего здоровья занятие, но и мне свободнее, и вам спокойнее. И не придётся потом решать моральную дилемму: донести или не донести. Заговоров обещаю не плести. Государь, между прочим, давно понял мои цели, в отличие от вас с Зиновьевым. И предоставляет мне некоторую свободу.
Гогель, казалось, заколебался.
Тут вошёл Митька и с поклоном объявил:
— Ваше Превосходительство! Его Превосходительство генерал Зиновьев просит вас зайти!
Гувернёр покосился на Сашу, потом на Петрашевского, потом на Митьку.
Но встал, положил «Словарь» на стол и сказал:
— Я ненадолго вас оставлю.
Когда он вышел, Саша возвёл глаза к потолку и широко перекрестился.
— Простите, Михаил Васильевич, если оскорбляю ваши антирелигиозные чувства! Насколько я понял из ваших показаний на следствии, вы атеист.
— Из «материалов дискуссионного клуба»? — усмехнулся гость.
— Следственное дело несколько шире записок вашего клуба, там же не только показания агента Антонелли.
— Да, иногда хочется возблагодарить небо, даже если там никого нет, — заметил Петрашевский. — Вы подкупили лакея?
— Хорошая идея, — усмехнулся Саша, — возьму на вооружение. Но нет, совпало. Возможно, я даже знаю, о чём будет разговор.
Гость посмотрел с любопытством.
— У нас тут грядёт смена власти в учебных комнатах, — объяснил Саша. — Думаю, господа генералы будут обсуждать стратегию борьбы с партией Августа Гримма.
— Жаль, что не я ваш гувернёр, — заметил Петрашевский.
— Мне тоже. Но мама́ ни в какую!
— Вы что меня предлагали?
— Конечно. Я и Герцена предлагал. Тем более, что Александр Иванович высказывал некоторые мысли по поводу нашего с братьями воспитания в одном из номеров «Колокола». Но, у меня матушка не обладает для этого достаточной широтой взглядов.
Петрашевский усмехался в бороду.
— Я бы и Достоевского предложил, если бы счёл возможным, отвлекать его от литературной деятельности, — сказал Саша. — Передавайте, кстати, ему привет.
Гость кивнул.
— А что там в Польше? — тихо спросил он.
— Хоронили вдову революционного генерала, собралось несколько тысяч человек, как на ваших иркутских похоронах Неклюдова. Но закончилось куда менее мирно. Толпа пошла на православное кладбище и осквернила могилы.
— Отношение поляков к русским можно понять, — заметил Петрашевский. — Как к поработителям. Это ненависть угнетённых.
— Понять можно, — согласился Саша. — Но вы как законник должны понимать, что такие вещи наказуемы в любом кодексе. Есть такая статья в Кодексе Наполеона?
— Уголовном кодексе 1810 года? — попросил уточнить гость.
— Разумеется, не в Гражданском же!
— Есть: «violation de tombeaux ou de sépultures». Нарушение захоронений. Кратковременное тюремное заключение или штраф. Но в данном случае, думаю, что любой суд присяжных их бы оправдал.
— Почему, Михаил Васильевич? Разве все те, кто там лежат, участвовали в подавлении прошлого восстания?
— Ноябрьского восстания, — уточнил Петрашевский. — Это совершенно неважно. Они имеют право на ненависть.
— Не самое лучшее чувство, — заметил Саша.
— Естественное, — возразил гость.
— Вы считаете, что Польшу надо отпустить?
  
— Безусловно, — сказал Петрашевский. — Каждый народ имеет право решать свою судьбу.
— Принцип национального самоопределения прекрасен, но есть нюансы. Во-первых, это дискредитирует политику реформ. Во-вторых, может привести к войне с нашими коллегами-угнетателями: Австрией и Пруссией. Нам только войны сейчас не хватало!