Царь нигилистов 7 (СИ)

— А тебе не кажется, что это только облегчит их отделение?
— Понимаешь, всякая революция происходит только тогда, когда революционеры готовы пожертвовать жизнью ради результата. Если и так сытно и свободно, мало кто решится жертвовать собой ради абстрактных идей, вроде национального самоопределения и «от моря до моря». Силовой метод у нас останется на крайней случай. Я не считаю, что им надо позволять иметь свою армию. Защита внешних границ — это имперское дело.
  
— То есть сохранить только династическую унию?
— Не уверен, что получиться. Они же во времена независимости избирали короля. Если им позволить это — могут не избрать королём польским российского императора. Если нет — обида останется. Может быть, дать им избирать премьер-министра? А у российского императора останутся примерно права английского короля в Канаде. И права верховного главнокомандующего. Не знаю, устроит ли их этот вариант.
— Это мало отличается от «отпустить совсем».
— Отличается. Хотя бы в плане народного восприятия. Это не будет восприниматься как утрата территорий.
— За Польшей могут последовать остальные.
— Могут. Не спорю. Это ещё одна причина того, почему я против «отпустить совсем». Вообще, хорошо бы попросить Горчакова сделать какой-нибудь доклад о польских делах. Мне не хватает информации. Например, мне бы не помешала подробная биография того же Совиньского. Что их в нём так цепляет? Детство, отрочество, юность. Где учился, где служил, где воевал.
— На стороне Наполеона он воевал, — поморщился папа́. — И потерял ногу в Бородинском сражении.
— Отлично! Ты одной фразой прояснил дело. Значит, не просто польский генерал, выбранный мятежниками, но и участник похода революционной Франции. Значит, можно надеяться, что французский уровень гражданских свобод их устроит. Даже, есть это диктатура Наполеона Третьего.
— Я поручу Горчакову подготовить доклад.
— Спасибо! Я ещё прошлой зимой об этом думал. Мой косяк. Отвлекли другие дела.
— «Косяк»! — усмехнулся папа́.
— Да, ещё мне нужен репетитор польского языка.
— С осени, — пообещал папа́.
— Время ещё есть, — согласился Саша.
— Ты в своей книге пишешь, что все империи рухнут.
— Есть нюансы. Через 150 лет останутся два вида государственных объединений, которые в некотором приближении можно считать империями. Во-первых, это США и Евросоюз. Они разные, но их роднит наличие полного набора гражданских прав и свобод. В США есть единый президент, единая армия, единые федеральные спецслужбы, вроде ФБР (я об этом писал). Но в остальном штаты относительно независимы от центра. У каждого даже есть своё законодательства. И, если ты набедокурил в одном штате, у тебя есть шанс остаться безнаказанным, если ты сбежишь в другой, где твои художества не криминализованы.
Евросоюз куда более вязкое объединение, где страны практически независимы друг от друга и кое-где даже сохраняются границы между ними, но есть некие общие органы управления, общий европейский парламент и общая валюта: евро.
— А второй вид? — спросил отец.
— Во странах второго вида мне бы крайне не хотелось жить. В первую очередь на ум приходят Китай и Иран. Они сохранят свои провинции, но ценой радикального отказа и от прав, и от свобод. В Китае будет бурное развитие технологий. Да, я это люблю, но не в такой обстановке. Я бы всё равно не стал туда переезжать ни за какие деньги. Не знаю, сколько продержатся. Через 150 лет ещё будут стоять. Но я бы не хотел подобной автократии с уклоном в тоталитаризм для России. Не думаю, что империя важнее свободы.
— Если бы не твой пророческий дар, ты бы уже сидел на гауптвахте, — заметил отец.
— Говорю, как есть. Извини.
— Я тебя за тем и позвал, — заметил царь.
— Меня одно поражает до глубины души, — признался Саша. — У нас под боком, в Польше, происходят события, которые могут определить нашу историю на ближайшие сто лет, а все газеты озабочены скандалом на концерте Иоганна Штрауса. Положительно, мы не знаем, куда смотреть.
— Я бы тоже не придал этому значения, если бы не твоё письмо, — сказал папа́. — Толпа на похоронах и осквернение могил. Не Бог весть какие события!
Утром во вторник 12 июля пришла телеграмма из Москвы.
'В. И. Выс-во!
Приезжаю Петербург завтра утренним поездом.
Ваш Петрашевский М. В.'
И это означало, что телеграмма до Красноярска дошла.
— Я должен его встретить, — сказал Саша Гогелю.
— Это совершенно невозможно, Александр Александрович! — опешил гувернёр. — Вы собираетесь встречать политического преступника?
— Он прощён. И папа́ лично разрешил ему вернуться.
— Он не принял прощения и хочет пересмотра приговора!
— Не суть, — возразил Саша. — Отец не возражает.
— Это не соответствует вашему статусу!
— К чёрту статус! Я пригласил человека на работу!
— Вы его или он вас? Кто кого должен встречать?
Саша вздохнул.
— Я могу встретить, — предложил Гогель с видом человека, бросающегося на амбразуру.
— Думаю, что Михаилу Васильевичу и в Сибири надоели люди в погонах, — возразил Саша.
— Я не в голубом мундире, — заметил гувернёр.
— Я и так не знаю, как перед ним оправдываться за то, что его жалоба в Третьем отделении, а не в Сенате.
— Это не ваша вина, — возразил Гогель.
— Господа революционеры обычно не разбираются в таких тонкостях.
— Александр Александрович! Вы, оказывается, прекрасно понимаете, с кем имеете дело.
— Это не отменяет моей обязанности хоть как-то компенсировать совершенную в отношении него несправедливость.
— Я полностью возьму вину на себя, — пообещал Гогель.
Наступило утро среды.
  
Глава 29
 
Гогель отчитался, что Петрашевского встретил.
Покачал головой, вздохнул и поморщился.
— Не понравился вам Михаил Васильевич? — поинтересовался Саша.
— Вы сами увидите, — сказал Гогель. — Он приедет сегодня вечером, если вы готовы его принять.
— Готов, конечно, — кивнул Саша.
— Я так и сказал.
— Надеюсь, ничем его не обидели?
— Даже довёз до дома.
— Где он остановился?
— У литератора Достоевского.
Понятно, подельники.
— Адрес записали, Григорий Фёдорович?
— Да, конечно.
И гувернёр протянул ему листок бумаги:
«3-я рота Измайловского полка, дом 5. Доходный дом действительного статского советника Никифора Алексеевича Палибина, кв. 10».
С января адрес не изменился.
Вечером Петрашевский приехал в Петергоф.
И Саша понял, что так возмутило Гогеля.
Михаил Васильевич был среднего роста и весьма полный. Глаза имел большие, чёрные, немного навыкате. И был почти лыс, зато сзади опускались на воротник длинные чёрные пряди. А подбородок украшала огромная борода с проседью. Воистину, как у Карла Маркса. Ассоциация эта Саше решительно не нравилась, но борода выдавала здесь либо старообрядца, либо оппозиционера, ибо и в армии, и на государственной службе до сих пор была запрещена.
Ну, да! Для раскольника свидетельство веры, для революционера — пощёчина общественному вкусу и личный мятеж.
Саша прикинул, что лет Петрашевскому примерно столько же, сколько папа́, но выглядел Михаил Васильевич значительно старше. Каторга, конечно.
Одет гость был в чёрное. Не самое новое. И сюртук, и жилет, и брюки — всё весьма потёрто. Петрашевский, может, и хотел бы одеваться франтом, но не умел. Даже модный галстук-хорват предательски съехал в сторону.
Аккуратный и подтянутый генерал Гогель смотрел на вот это всё с нескрываемым презрением.
Саша ожидал увидеть старого интеллигента, но лицо казалось простоватым, хотя черты мягкими и приятными, даже довольно правильными.
  
Он встал и подал гостю руку.
— Очень рад знакомству!
Гувернёр только вздохнул.
Саша обернулся к нему.
— Григорий Фёдорович, мне кажется, вам вряд ли будет интересен наш разговор.