Царь нигилистов 7 (СИ)
— «Там били женщину кнутом, крестьянку молодую», — процитировал Саша.
— Откуда это? — спросил Ольденбургский.
— Как? — удивился Саша. — Некрасов же!
Принц перевёл взгляд на дочь.
— Тина, ты знаешь это стихотворение?
Она помотала головой.
— Нет, папа́.
— Тина увлекается Некрасовым, — пояснил принц.
— Да, — кивнула девочка. — Я всё перечитала.
— Может быть, не опубликовано, — предположил Саша.
— Тогда бы ходило в списках, — сказал принц. — Но я и в списках не видел.
— Возможно, ещё не написано, — проговорил Саша.
— Ах, да! — усмехнулась Терезия. — Ты же у нас провидец!
— Вам написать полный текст? — поинтересовался Саша. — Перешлёте Некрасову и спросите его ли.
— Пиши! — сказала Терезия Васильевна.
И Саша достал авторучку и записную книжку. Вырвал листок и написал текст, затверженный в девятом классе советской школы:
'Вчерашний день, часу в шестом,
Зашёл я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя…
И Музе я сказал: 'Гляди!
Сестра твоя родная!''
Принцесса Терезия пробежала глазами и передала мужу.
— Действительно похоже на Некрасова, — резюмировал Ольденбургский. — И оно уже написано. Кнут заменили плетью в 1845-м. Но, скорее всего, это последние годы царствования Николая Павловича, когда усилилась цензура.
— Почему ты так думаешь? — спросил Саша.
— Он сравнивает музу с крестьянкой, которую секут кнутом на Сенной площади, рядом со Съезжей. То есть поэзия в таком же положении.
— Мне казалось, что оно антикрепостническое, — заметил Саша.
— Конечно, но и против цензуры. Я, признаться, немного балуюсь стихоплётством. У меня стихи не такие, чтобы расчерчивать их красными чернилами цензоров. Но Николай Алексеевич, наверняка сталкивался. Рукопись стихов, как спина казнимого: в кровавых полосах от кнута.
— Вы открываете для меня новые смыслы, дядя Петер, — признался Саша. — Я даже не думал о такой трактовке.
— То есть стихотворение не ваше? — осторожно поинтересовался принц.
— Нет, конечно. Спросите у Некрасова.
И вернул разговор к исходной теме:
— Дед принял вашу отставку?
— Да, — кивнул принц, — и назначил меня членом консультации при министре юстиции и сенатором.
— Какого департамента Сената?
— Первого.
— Административного?
— Да.
— Жаль, — вздохнул Саша. — Мне нужен Пятый.
— Уголовный? Зачем?
— У меня сейчас на столе восемнадцать томов дела, на приговор по которому есть жалоба в Сенат, — объяснил Саша. — Но она, к сожалению, не в Сенате.
Пётр Георгиевич посмотрел с интересом.
— Я слышал об этом деле? — спросил он.
— Ты точно о нём знаешь, — сказал Саша. — Это дело петрашевцев.
— А! Ты читал жалобу Петрашевского в «Колоколе»?
— Да. И она меня, скажем так, впечатлила. И, боюсь, будет на меня влиять. Но зато я знаю, на что обратить внимание.
— Я здесь ничем помочь не смогу, — сказал принц, — я и в первом департаменте попросил освободить меня от присутствия на заседаниях.
— Я пока и не прошу помощи, поскольку не знаю, к каким выводом приду.
— Думаю, я знаю, — усмехнулся принц. — Пытаешься вернуть Петрашевского из Иркутска?
— Из Минусинска, — уточнил Саша, — его сослали дальше. Я заинтересован в его присутствии в Петербурге. Он кажется весьма компетентным юристом.
— Ты, пожалуй, прав, — согласился принц. — Он не из училища правоведения. Но окончил Царскосельский лицей и юридический факультет Петербургского университета.
— Царскосельский лицей, как Пушкин! — восхитился Саша. — Я даже не знал.
— Я попечитель не только училища правоведения, но и Александровского лицея, — заметил принц. — И помню истории некоторых выпускников. Тебе для чего-то конкретного нужен юрист?
— Возможно, я попрошу его помочь с ещё одной жалобой.
— В Сенат?
— Не уверен. Что у нас работает конституционным судом?
— У нас нет конституции, — заметил Пётр Георгиевич.
— У нас есть Свод законов Российской империи, — возразил Саша. — Если закон или указ им противоречит, куда жаловаться?
— Императорский указ?
— Скорее всего.
— Императору, — сказал принц. — А о чём указ?
— О запечатывании старообрядческих алтарей.
— Я лютеранин, — сказал принц, — но я вхожу в Департамент гражданских и духовных дел Государственного совета.
— Думаешь, это надо проводить через Госсовет?
— Государственный Совет, — поправил Пётр Георгиевич.
— Государственный Совет принял решение запечатать алтари?
— Нет, — возразил принц. — Насколько я знаю, решение принимал Секретный комитет.
— Понятно, — сказал Саша. — Не описанный в Основном законе междусобойчик.
— Государь имеет право созывать секретные комитеты, — возразил принц.
— Знаю, — сказал Саша. — Он на всё имеет право. В том числе издавать указы, противоречащие Основным законам. Но заявить о том, что они этим законам противоречат, по-моему, наша обязанность.
— Раскольники — не самые просвещённые люди, — заметил принц.
— Меня совершенно всё равно, насколько просвещены люди, в отношении которых действует незаконный указ, — отрезал Саша. — Да хоть неграмотные! В последнем случае они нуждаются в дополнительном покровительстве закона, как люди уязвимые. Но к старообрядцам это вряд ли относится. Купцов, с которыми я познакомился в прошлом году в Москве, тёмными не назовёшь. Там не только грамота, там немецкий и французский. Но их права нарушаются, а значит, они нуждаются в защите!
— Отмена, разъяснение, ограничение и дополнение прежних законов — часть полномочий Государственного совета, — заметил принц.
— Отлично! — сказал Саша. — Значит, я по адресу. Вы ведь сторонник принципа веротерпимости?
— Мне трудно быть его противником, будучи прихожанином Евангелической церкви в православной стране. Тебе Петрашевский только для этого нужен?
— Не только. Не думаю, что это единственный указ, заслуживающий отмены.
Саша протянул руку через стол.
— Дядя Петер! Мне кажется светлые силы должны вместе держаться.
Принц пожал её.
— Как высокопарно ты выражаешься, Саша! — усмехнулась Терезия. — «Светлые силы»!
— А какие ещё? — спросил Саша. — Светлые силы — это те, кто за свободу и прогресс, тёмные силы — те, что за рабство и мракобесие.
— Не всегда так просто, — заметила тётя Терезия.
— Когда-то я тоже думал, что трудно отличить добро от зла, — возразил Саша. — Ерунда! В сердце компас зашит. Все всё прекрасно понимают. А прочее: лицемерие или частный интерес.
— Или неосведомлённость, — заметил принц.
— С эти соглашусь, — сказал Саша. — Просвещение способствует умалению зла. Так вернёмся к просвещению! Далековато мы ушли от темы.
— В училище правоведения строгая военная дисциплина, — заметила Терезия, — и расписание звонков, почти не оставляющее свободного времени. Это не для девочек.
— Может быть отказаться от военной дисциплины? — спросил Саша. — Зачем она правоведам?
— Не стоит, — возразил принц. — Училище не только образовывает, но и воспитывает.
— Высшие женские курсы можно открыть при моём училище для девиц, — предложила Терезия.
— А что у вас за училище? — спросил Саша. — Простите мне мою неосведомлённость.
— Училище для девиц недостаточного состояния, — объяснила Терезия Васильевна. — После успешного окончания воспитанницы получают право стать домашними учительницами.
— То есть гувернантками, — кивнул Саша. — Тоже хлеб, конечно, но зависимое положение в чужом доме. Возможностей гораздо больше: телеграфистки, телефонистки, машинистки, делопроизводительницы, секретарши. И это всё среднее образование: можно просто открыть дополнительные курсы при вашем училище.