Царь нигилистов 7 (СИ)

Дуэль произошла между двумя молодыми иркутскими чиновниками Неклюдовым и Беклемишевым, прибывшими туда в поисках чинов, наград и быстрого продвижения по службе — в общем, за длинным сибирским рублём. Оба были не бедны и происходили из аристократических фамилий: Неклюдов состоял в родстве с Нарышкиными, а Беклемишев был сыном генерал-майора, выпускником Александровского лицея (того самого, бывшего Царскосельского) и любимцем генерал-губернатора Муравьёва-Амурского.
  
Этих приезжих аристократов местное население окрестило «навозными» и откровенно их недолюбливало.
Чиновник по особым поручениям Неклюдов, между тем, держался особняком, с местной «золотой молодёжью» не кутил, имел небольшое число знакомых и вообще считал приближённых Муравьёва не самыми лучшими людьми города, периодически обвиняя их в воровстве, взяточничестве и казнокрадстве.
«Золотая молодёжь» обиделась, и началась травля, которая в конце концов, окончилась дуэлью, на которой Неклюдов был смертельно ранен и умер в тот же день.
С дуэлью тоже было не всё в порядке. Неклюдову не дали пригласить секундантом своего друга, а навязали друга его соперника — Молчанова, с которым Неклюдов не был знаком до дуэли, во время поединка не присутствовал врач, и раненый на час был брошен один на морозе, местные власти всё знали и не предприняли ничего, чтобы предотвратить дуэль.
В городе ходил слух, что Неклюдову дали незаряженный пистолет, и выстрел был один — Беклемишева, а значит — это не дуэль, а убийство.
На похороны Неклюдова собралось несколько тысяч человек, местный архиерей отпел его как невинно убиенного, хотя дуэлянтов, наравне с самоубийцами, отпевать было запрещено, на могиле кто-то поставил крест, хотя у Неклюдова не было родственников в Иркутске, местные жители завалили свежую могилу цветами, и ещё несколько месяцев спустя несли на неё цветы.
Победители, впрочем, тут же донесли на себя военному губернатору Иркутска Венцелю. Объяснив, разумеется, что была дуэль, совершенно честная и в полном соответствии с дуэльным кодексом. В результате не были задержаны, и всю ночь кутили, отмечая победу.
Потом, их правда отправили под домашний арест.
— Муравьёв-Амурский, узнав о дуэли, велел расследовать дело и поступить по всей строгости закона, — заметил царь.
— Только у автора письма, опубликованного в «Под суд!» большие претензии к следствию, — возразил Саша.
— Это не значит, что он прав.
— Там свидетелей собирали вместе, а не допрашивали по отдельности, — вспомнил Саша, — они могли десять раз договориться, а кое-кого вообще отказывались допрашивать, даже если они приходили сами. А назначенный Муравьёвым-Амурским следователь Успенский, как только следствие было завершено, и дело передано в окружной суд, тут же выпустил обвиняемых из-под ареста, и они вернулись к службе на своих должностях.
— А знаешь, чем дело кончилось? — поинтересовался царь.
Статья в «Под суд!» заканчивалась на том, что безвестные скромные члены окружного суда остались не удовлетворены следствием Успенского, и дело вернули на доследование, прося дополнить и настаивая на вскрытии трупа, чего не было сделано. Ограничились внешним осмотром врача.
Явно независимое решение делало судьям честь.
Губернатор Венцель, однако с этим не согласился и велел судьям вынести решение на основании того, что есть.
— А оно кончилось? — спросил Саша.
— Не совсем, его рассматривает Сенат. Иркутско-Верховенский окружной суд вынес решение ещё в прошлом году: по 20 лет каторги и Беклемишеву, и двум его друзьям, считая секунданта.
— Круто! — признал Саша. — Гораздо круче, чем я думал. Видимо, решили, что это было действительно убийство, а не дуэль. Доказали, что у Неклюдова был незаряженный пистолет?
— Я не вникал настолько в это дело, — сказал царь. — Но решение окружного суда не утвердил губернский суд. Он снизил наказание всем участникам: Беклемишеву до 10 лет, остальным — ещё меньше.
— Не знаю, кто там прав, — сказал Саша. — Разбираться надо. Но не приложил ли руку Николай Николаевич Муравьёв-Амурский к решению губернского суда?
— Скоро будет решение Сената.
— Замечательно! — кивнул Саша. — Но мне бы хотелось иметь информацию из независимого альтернативного источника. Давай Петрашевского вернём? Будем знать, что там на самом деле происходит. А то у них похоже закон — тайга, а прокурор медведь.
Папа́ усмехнулся.
— Я и не сомневался, что ты придёшь именно к этому. Петрашевский устроил демонстрацию из похорон Неклюдова, разослав отпечатанные в казённой типографии приглашения по Иркутску. В результате собралось 10 тысяч человек, и все кричали, что Беклемишев — убийца. А Петрашевский выступил с речью на могиле Неклюдова и обвинял графа Муравьёва-Амурского в том, что он покрывает убийц.
— Теперь понятно за что Петрашевского сослали в Минусинск, — усмехнулся Саша. — Между прочим, «Под суд!» писал, что было две тысячи человек, а не десять. Про десять тысяч доложили Муравьёву-Амурскому, чтобы продемонстрировать ему размах беспорядков.
— Неважно, — буркнул царь. — Петрашевский организовал демонстрацию. А две тысячи человек там было или десять — уже детали.
— Разумеется, если в стране нет свободы собраний, митинги будут приурочивать к похоронам. Думаю, это не последний случай. Убили кого-нибудь на демонстрации? Кресты порушили? Плиты могильные разбили? Не было такого?
— Нет, насколько мне известно.
— Значит собрались мирно и без оружия. Ради справедливости и наказания убийц. Что не так?
— То, что мы не в Америке живём.
— Жаль, — заметил Саша. — Но можно заимствовать из Североамериканских штатов всё, что у них есть хорошего. Может, и Аляску не придётся продавать.
— Я не считаю, что хорошо митинговать на кладбищах, — заметил папа́, — и Аляска здесь не причём.
— Не причём? Тогда почему мы продаём земли, а они покупают?
— Твой Герцен уже отказался от обвинений. Если ты внимательно читаешь «Колокол», там была заметка, что ему пришли ещё какие-то письма из Иркутска, опровергающие напечатанное осенью прошлого года.
— Пропустил, — признался Саша. — Посмотрю.
— Так что твой Петрашевский неправ.
— Даже, если так, это не причина высылать человека в сибирскую глушь за выражение мнения.
Царь достал из кармана золотые часы на цепочке.
— Мне надо ехать в Кронштадт с Костей. Он будет показывать доки, пароходный завод и корабли.
— Могу я продолжить переписку с Корсаковым в твоё отсутствие?
Царь усмехнулся и махнул рукой.
— Ладно допрашивай! Потом отчитаешься.
— Это обязательно, — пообещал Саша.
И папа́ оставил его одного, точнее наедине с телеграфистом и Никсой.
«Любезнейший Михаил Семёнович! — продолжил Саша. — Не будете ли вы столь добры пояснить, в чём именно заключались 'кляузы», «ложь» и «клевета» политического преступника Петрашевского? Не связано ли это с известной дуэлью между чиновниками Неклюдовым и Беклемишевым?
Не связано ли это с выступлением Петрашевского на похоронах Неклюдова?
Не сохранился ли у вас текст его речи?
Не тот ли это полицмейстер Сухонин, который изъял из главного управления подорожную Неклюдова, когда тот решил уехать из города, чтобы избежать дуэли? Не тот ли это Сухотин, который говорил, что за Неклюдовым много долгов, и его поэтому никак невозможно выпустить. А потом долгов не оказалось, а подорожная так и не всплыла на следствии?
Не тот ли это полицмейстер, который распорядился расставить на всех заставах караульных, чтобы задержать Неклюдова?
Не тот ли это Сухотин, который наблюдал в подзорную трубу за дуэлью с ближайшей колокольни и не сделал ничего, чтобы предотвратить убийство?'
  
Никса, который дотоле политкорректно молчал, прочитал послание и покачал головой.
— Он всё-таки помощник губернатора, Саш. А если в «Колоколе» действительно клевета?
— Я ему вопросы задаю, а не на виселицу отправляю, — возразил Саша. — Полицмейстер Сухотин, как минимум, должен был после потворства преступлению быть отправлен в отставку. А он у него Петрашевского выдворяет. Ты в курсе, что у нас дуэли запрещены?